Ростовская старина

Автор: Люба Мельник Опубликовано: http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-35010/

Одно из занятий, которое грамотность человеку дает — возможность вести дневники. Сохранять память о прожитом дне, о людях, которых встретил, о передуманных мыслях. И — что важнее всего для всех нас — этими дневниками рассказать о себе своим потомкам. В историю войти, так сказать…

Грамотеем был Андрей Тихвинский, протоиерей кафедрального Успенского собора Ростова Ярославской епархии. А еще был он — истинное дитя века Просвещения. Его интересы простирались от физики, астрономии, медицины — до философии, истории, библеистики. Его знания были глубокими, он обладал неплохими практическими навыками в изготовлении, например, астрономических и физических приборов и применении их. 

Родом он был из Тихвина, родился 18 октября 1788 года. Фамилию, как водилось в духовном сословии, по завершении образования в Петербургской духовной академии принял по названию родного города (в 1814 году). Сначала определился учителем в Новгородскую семинарию (Тихвин — город Новгородской губернии), затем на ту же должность — в семинарию Ярославскую.

В 1820 году получил место в Ростове, стал протоиереем Успенского собора. В этой должности оставался до 1865 года, оставил место по старости, умер в 1867 году.

На протяжении почти всей своей службы при Успенском соборе вел дневники — они составили два массивных фолианта. Хранятся они, называясь "Тетради дневников и записей протоиерея Успенского собора в Ростове Андрея Тихвинского", сейчас в архиве музея-заповедника "Ростовский кремль" под шифром Р-881.

Читать их — труд, конечно, немалый. Скоропись первой половины позапрошлого века — отнюдь не Arial или Times из лазерного принтера. Но, привыкнув и освоившись, о неудобствах забываешь, насколько интересным оказывается эта летопись человеческой жизни!

Ибо писал отец Андрей обо всем. О своих попытках навести порядок в работе звонарей на соборной звоннице:

"1821 Апрель, 23-е. Сей день, в которой служили праздник Георгия Победоносца, был камнем преткновения. Звонари Иван Алексеев и Федор отлучились от должности, и Егор так же. Почему некому было звонить, кроме посторонних, которые очень дурно делали первой ко всенощному. Первые два звонаря субботу наездились и в обедни в воскресенье. Егор и Иван были пьяны… Кто может дать знать о своей небрежности целому городу, как не вы?… Звон порядочный есть можно сказать молитва звонарей. Ибо чрез оной уважается Св. Храм… Егорка за пиянство может попасть в солдаты".

Или — о "приключениях" прав собственности на этот самый Ростовский кремль, название которого носит сейчас музей. Со времени строительства (2-я половина XVII в.) и до момента перенесения (1787 г.) архиерейской кафедры в губернский Ярославль кремль назвался архиерейским домом. Оставленный архиереем комплекс ветшал — и вот:

"1820 Декабрь, 20, понедельник. Производились у нас в доме торги на Архиерейский дом — и Василий Иванович Федоров удержал за собой верх".

Растут обороты Ростовской ярмарки — местное общество планирует для приема приезжих торговцев выстроить Гостиный двор. А до поры, до времени гости на время ярмарки размещаются кто где, от чего не только купцы при сдаче лавок или жилья, но и духовенство прибыль получает. Построит город Гостиный двор — доходы соборян упадут:

"1822, июнь. 13, вторник. Нужно просить, чтобы в новом Гостинном дворе позволили на соборной щет для пользы собора построить довольное количество для вознаграждения имеющих последовать для собора убытков, лавок, и в пользу соборян — ибо и от них отнимется доходец…".

Ярославский архиерей путешествует в Ярославль — и испытывает при том неудобства, о которых отец Андрей записывает:

"1822, 26 июня. Прибыл благополучно Архипастырь [из] города Петровска. Тут был ночлег, и самый безпокойный, потому что отведенные покои были жарко натоплены, а по открытии окошек налетело много насекомых — мошек. К тому же по утру начали безпокоить мухи, а наконец негодно пастух рогом своим разбудил Владыку в 4-м часу…".

О событиях в жизни страны местное население узнает на церковной службе:

"1828, 22 апреля, в воскресный день читан был в соборе при стечении Духовенства и Граждан града Манифест о заключении мира с Персиею; а 29-го апреля так же в воскресный день прочтен был другой, о объявлении войны туркам…".

Протоиерей ведет переписку с духовными и светскими лицами, выполняет их поручения. В частности, активно посредничает между заказчиками финифтяных иконок и ростовскими мастерами:

"1828, 13 сентября. Получено письмо от пресвященного олонецкого Игнатия о заказании на две митры финифтяных штук…".

Ростов издавна был местом паломничества для верующих — в том числе для российских царей. У гробниц ростовских чудотворцев молился о чадородии Иван Грозный. А вот Николай I к гробницам не приложился — в духе времени были не паломничества, а "проезды":

"1834, октября 5 дня в 9-м часу вечера был высочайший проезд чрез Ростов Государя Императора Николая Павловича. Город освещен был прекрасным светом полной луны и огнями иллюминации, и понравился Государю".

Описывает протоиерей другое событие в жизни города, не менее важное, чем проезд государя:

"1856 Октября 26 дня в 8 часу вечера начался сильный пожар в зданиях и квартале купца Петра Васильевича Хлебникова и в продолжении ночи сгорели лавки и корпус за ними, составляющие крайнее южное отделение, в 5-м часу загорелся дом, в котором живет хозяин, с верхнего этажа и мезонина… 27 октября пожар продолжался, ограничиваясь двумя средними отделениями квартала, состоящаго из помянутого лицевого дома… Силы пожарной команды оскудели…".

В томах дневников — почти полвека жизни города и отца Андрея, Ростова и России. Меж рассказов обо всех этих приездах вельмож и писателей, архиереев и архитекторов, меж размышлений о том, как организовать звонарей и как построить камеру-обскуру, содержится наполненный мукой и слезами рассказ о болезни сына Мишеньки. Младенец умер в 1822 году, безутешный отец описывает метания от отчаяния к надежде, перебирает воспоминания — какие слова Мишенька лепетать выучился…

Вот так вошел протоиерей Тихвинский в историю — со своими мечтами и надеждами, планами и свершениями. А для нас страницы его дневника сохранили во всем своем многообразии жизнь провинциального среднерусского города.

Автор: Люба Мельник Опубликовано: http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-34907/
Бродила я как-то по Интернету, искала, где какие известия о Ростове Великом во всемирной паутине имеются. И наткнулась на комплекс дневников юного ростовца, датированных рубежом 1930—1940-х годов.

Публикатор — Владимир Глухов, сам собою художник. Как я поняла — с Ростовом у него связь возникла в студенчестве, студенты-суриковцы (МГАРХИ — Московский Государственный художественный институт имени В. И. Сурикова) уже на протяжении лет тридцати приезжают год за годом в древний город на практику, копируют фрески, пишут этюды.

Вот и Владимир так оказался на берегах Неро. И врастающая в землю избушка подарила ему эти дневники. На чердаке одноэтажного дома на берегу озера Неро лежали эти тетрадки и должны были бы погибнуть.

Публикация предварялась рассказом публикатора о том, как нашел он эти записки:

"Эти дневники найдены мной летом 1983 года в городе Ростове Великом Ярославской области в заброшенном доме. Чтобы их найти, мне пришлось разгрести трехметровый культурный слой, состоящий в основном из газет, писем, фотографий и т.д. Самый нижний слой относился к 1903 году. Верхний — к 1980. Там я впервые увидел газеты с портретами Столыпина, Саввы Морозова, Троцкого, Берии, Хрущева. Очень многое из того, что нашел там, я вывез.

Очень интересен был семейный архив семьи Бутылиных, видимо, первых хозяев этого дома. Но самым интересным для меня оказались дневники Мини (Михаила) Саксина, ставшего для меня родным человеком. Следы пребывания семьи Саксиных прослеживались до середины 60-х. Забегая вперед, скажу, что Миня вернулся с войны живым, т.к. я нашел его рисунки (портреты Сталина и Ленина), датированные 1949 годом".

На сайте литературно-философского журнала "Топос" размещались одна за другой тетрадки этого уникального рукописного памятника. Сообщество писателей и читателей портала активно читало, обсуждало публикацию. Я же, отметившись на форуме и списавшись с Вл. Глуховым, поместила кусок этих дневников в местной газете "Ростовский вестник", сопроводив текст таким обращением:

"Часть записей мы здесь публикуем. И делаем это не только для того, чтобы развлечь читающую публику. А для того, чтобы юные читатели последней страницы нашей газеты помогли нам.

Пожалуйста, поспрашивайте своих бабушек и дедушек, а кому повезет — прабабушек и прадедушек: не помнят ли они автора дневников? Не знают ли, что с ним стало, не имеют ли сведений о его родных и близких, о его потомках.
Ждем ваших звонков и писем".

К моей огромной радости, публикация отрывков из дневников Мини Саксина вызвала шквал положительных эмоций у читателей газеты. Правда, в первую очередь среагировали не дети и подростки, а именно люди пожилые.

И это понятно — даже для тех, кто не знал ни автора дневника, ни тех людей, о которых там говорилось, - даже для них эти дневники несли воспоминание о далеком прошлом, о том времени, когда они были ровесниками того ростовского мальчика.

Впрочем, с огромным интересом восприняли дневники и нынешние мальчишки и девчонки — сегодняшние ровесники того Мини, который в конце тридцатых годов прошлого века немногословно описывал свои немудреные детские дела. Это вообще характерный момент: и старики, и дети воспринимали текст с одинаковым чувством — щемящим душу доверием к каждому слову.

Мне позвонила двоюродная сестра Мини — Михаила Константиновича Саксина, Татьяна Павловна Бутылина. При встрече рассказала, что М. К. Саксин жив и здоров. Он воевал в Великую Отечественную, закончил академию им. Жуковского, затем стал программистом. Давно уже на пенсии, но работает — преподает в одной из московских школ ОБЖ.

Жив был и упоминавшийся в дневнике Митюша, Дмитрий Александрович Бутылин, он жил в г. Жуковском Московской области.

Цельность души, позитивное отношение к жизни, что отличали мальчика, писавшего дневники, присущи были, по словам Татьяны Павловны, ее двоюродному брату и полвека спустя. Эти черты он унаследовал от своих родителей, от отца, Константина Михайловича.

О Саксине-старшем мне рассказал Виктор Федорович Щеляков, в детстве живший по соседству от Саксиных и Бутылиных. Воспоминаниями поделилась и Татьяна Ивановна Кузнецова.

Итоги этих изысканий я сообщила Владимиру Глухову, он сведения и адреса, полученные мною от собеседников, передал Марии Волковой, которая, наконец, и встретилась с самим Михаилом Константиновичем, о чем представила все на том же "Топосе" отчет.

Добавлю еще, что описываю события 2003 года. Сейчас дневники по-прежнему лежат в сети. Очень жаль, что так и не дошло дело до бумажной публикации этого уникального документа. С иллюстрациями — поскольку автор неплохо рисовал, тексты дополнял весьма неплохими рисунками — книга выглядела бы великолепно.

Автор: Люба Мельник Опубликовано: http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-34896/

Дневники — не имею в виду школьные, с двойками и пятерками, записями типа «Ваш сын на уроке считал ворон!» - имеют огромное значение: как памятник культуры, как исторический источник. Личные дневники дают нам представление о частной жизни членов общества.

Исторические события находят своеобразное отражение в жизни авторов этих документов, получают личностную оценку. Дневники доносят до нас картины быта — так называемые мелочи, не сохраняющиеся в различных официальных документах. Наконец, дневники дают портрет авторов как представителей конкретной исторической эпохи, «портрет» характерной для этой эпохи психологии личности.

Этому дневнику повезло — он своего читателя дожидался, лежа в архиве музея «Ростовский кремль». Попал туда, видимо, в начале 1920-х годов, когда усадьбу наследников автора дневника, Андрея Александровича Титова, новая власть отняла у прежних владельцев.


А. А. Титов. Фото начала XX в. (Фото: архивное фото, кн. «Титовы: Ростов-Париж-Москва. Живые голоса»)

Сам же Андрей Александрович — один из отцов-основателей Ростовского музея, известный краевед, коллекционер, археограф — умер еще в 1911 году. И большая часть его собрания рукописей, предварительно разобранная, описанная, помещенная владельцем в специальные шкафы, тогда же, по завещанию, была отправлена в Государственную публичную библиотеку, где и посейчас находится, и шифруется: «ГПБ. Собр. Титова».



Дневник в том собрании не состоял, оставался, надо думать, во владении семьи, среди семейных бумаг… Под номером Р-798 значился в описи рукописного собрания музея «Ростовский кремль».

Я наткнулась на него, просматривая музейное собрание рукописей XIX века. Среагировала в первую очередь не на обозначение «жанра» документа — «дневник», а на дату — 1861. Годы жизни Титова — 1844—1911. Значит, дневник он писал, когда ему было всего 16 лет!


А. А. Титов в юности. (Фото: архивное фото, кн. «Титовы: Ростов-Париж-Москва. Живые голоса»)

Почерк рукописи беглый, очевидно, что записи велись наскоро, порой фразы обрываются на полуслове. Очевидно и то, что для автора письменные занятия были не в тягость, вошли в привычку.

Дневник Титова достоверно отражает не только ход жизни купеческой семьи, членом которой является автор-подросток. Дневник является также свидетельством богатой внутренней жизни юноши, очерчивает круг его интересов. Он занимается математикой и музыкой — с учителем Слоновым, живописью — с учителем Юровым, преподает в воскресной школе, сочиняя для своих учеников «Математический мир» и мастеря складной букварь.

И, конечно же, он работает в лавке своего деда, пишет счета, меряет товар (ткани), торгует. И, естественно, ведет, так сказать, светскую жизнь: в урочные дни ходит в церковь, участвует в крестных ходах. Ходит на балы по случаю и без случая, в дневнике записывая — с какой девицей какой танец танцевал…

Популярные книги, журналы, политические события, вечеринки с друзьями, городские сплетни — все оказывается достойным упоминания на страницах этого довольно небольшого, в 124 страницы, документа.


А. А. Титов. Свадебная фотография (Фото: архивное фото, кн. «Титовы: Ростов-Париж-Москва. Живые голоса»)

Цепкость взгляда, способность быть откровенным самим с собой хотя бы в дневнике, трезво оценивать свои поступки, действия родных и знакомых — вот что отличает юного Андрея Титова.

Изучая дневник, нельзя не иметь в виду, кем стал этот подросток, с мальчишеским задором описывающий свои диспуты с офицерами или обмен репликами с девицами. Внимание и любовь близких, возможность быть самостоятельным, работа наравне со взрослыми, занятия науками и искусствами — не эта ли система воспитания сделала Андрея Александровича Титова таким человеком, каким остался он в памяти современников, каким эта память, вкупе с многочисленными книгами Титова, донесла его образ до нас?

Юношеский дневник Титова был опубликован мною в книге «Титовы: Ростов-Париж-Москва. Живые голоса» (Ростов, 2002). Приведу оттуда несколько отрывков, в некоторой мере характеризующих этот документ.

* * *

«1861 год. Ростов. Январь, 1-е. Я встретил Новый Год со скрипкой в руках. Едва только стрелка встала на XII, как я заиграл «Боже царя храни», потом камаринской, но очень тихо, потому что боялся разбудить соседей. Раскупорив бутылку пива, я выпил стакан его, проздравив себя же. Потом я лег спать на свою жескую постель, которую я так люблю. Сколько сладких грез виделось мне на ней, и еще больше я мечтал лежа. Я не сплю на перине, потому что знаю, что роскошь приносит вред…

26 января. Вечером играл на скрипке читал Век и учился у Юрова. Нынче еще теплее, в Ростове появился волк…

13 февраля. В магазине делали складной букварь для воскресных школ, вечером учился я у Юрова. Папинька уехал в Ярославль…

17 февраля… Польки, вальсы, мазурки и галоп танцовал с Щербаковой, с Невестой, Ивановой, с московской, гувернанткой. Домой приехал в 6 1/4. У нас с Ивановой был разговор «как вам нравится невеста», спросила она. Я — право, не знаю. Никогда не влюблялся я, идеалами моими были одни древние греческие женщ. и т.д. Давече когда я шел домой, мне попался Юнгерсон и закричал: здравствуйте, Тит Ливий. Я отв.: Здравствуйте, Аякс Телемонид»…

«Воскресенье 19 февраля. Сегодня праздник возшествия на престол Алекс. 2 и думали, что нынешний день будет объявлена свобода крестьянам, но ее не было, я был в училище — после обеда гулял с 2 3/4 до 6 с Первушиной гувернанткой, офицерами и Храбровым, вечером играл, спал дурно… Понедельник учился у Юрова играл и читал, в магазине писал счета ивановские…

10 марта. В соборе и во всех церквах был молебен с коленопреклонением и читан манифест о свободе крестьян. Тепло. В 1-й раз пошел дождь.

11 марта. Баре говорят, что их просто обобрали. Придя из магазина, я играл и читал. Вечером приехал губернатор…

4 апреля. Учился у Слонова. Шел снег. Хочу сделать гальваническую машинку…

19 мая. В магазине было вчера прение об вере, между прочим Одинцов сказал Толоки[ну]: «Лай, лай, собака, на Церковь Божию, лай». Учился у Слонова…

24 мая. Был в магазине до 4 1/2. Вчера Иван Иван. Хранилов отколотил в трахтире у Семена Ювелинария Горкова.
Гулял. Дядинька бранил, зачем хожу с офицерами. Учился у Слонова…

25 мая. Вчера приехала труппа Г. Чапмана — гимнастических предст. Андрей Вас. нажалился дядиньке, что я вру, будто до 7 ч. гулял в саду городск. с Латышевым, а к нему и не подходил…

16 июня. Учился у Юрова, у нас были Тарасовы до 10 часов, и я с дядинькой поехал провожать, и был у них. Анна Иван. играла и пела…

19 июня. Поутру встал в 9 и окачивался — приехал в 10 в магазин. Вернулся в 5 — ходил с Ник.: и там купался на озеро в 4-й раз. Вечер играл на скрипке, шел дождь…

30 июня. Разбранился с дядинькой, купаться не ходил — вечером гулял.

5 июля… Поутру встал в 7 ч., выкупался в 16-й р., и пошел в магазин. Вечером опять был и купался в 17-й, ходил на охоту и еще в 18-й раз купался. Дорогой стрелял лягушек…

6 июля. Гулял в городском саду с Е. И. — объяснялся с Порошниковым, зрел драку П И Г П. Н.

11 июля. Товар весь поверили и стали переписывать нижегородской — учился у Юрова…».

Автор: Люба Мельник
Опубликовано: ШколаЖизни http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-34895/

Дневники Серапиона Алексеевича Соколова с 1992 г. - с начала их публикации — вошли в научный оборот, цитируются в Интернете. А начался путь дневников к читателю в 1990 г., и я рада, что имею к открытию этого исторического источника непосредственное отношение.

Случилось это так. Знакомые знакомых нанялись делать ремонт в одном из детских садиков Ростова (Ярославская обл.) - и увидели, как в соседнем с садиком доме хозяева, мусор вывозя с чердака, выбросили кучу самодельных тетрадок.

Знакомые знакомых были людьми, старину уважающими, потому тетрадки собрали в коробку, в конечном итоге она попала ко мне. Позднее, после обработки и описания коллекции, публикации в «Сообщениях Ростовского музея», эти дневники были переданы в архив музея «Ростовский кремль».

Дневники охватывают сорок пять лет первой половины XX в. Это тридцать три тетрадки, размером примерно 10 х 17 см. Некоторые из них — записные книжки промышленного производства, другие — самодельные (изготовленные в том числе из документов семейного архива более раннего периода, вплоть до конца XIX в., тоже довольно интересные сами по себе).

Дневники были начаты в 1906 г., первые две книжки не сохранились. Есть и другие утраты — частью из-за того, что автор некоторые дневники, как сам пишет, уничтожил, частью из-за плохих условий хранения. От некоторых «томов» сохранились лишь разрозненные страницы.

Велись дневники вплоть до 1951 г. Последняя книжка заканчивается записями сына С. А. Соколова — Анатолия Серапионовича, пытавшегося в 1963 г. продолжить традицию, которую соблюдал отец. Намерение это Анатолий оставил после эпизодических заметок.

Серапион Алексеевич Соколов (27.02.1876—1.02.1963) происходит из духовного сословия. Его отец — священник Иоанно-Предтеченской церкви Ростова Алексей Серапионович Соколов, мать — Вера Александровна (в девичестве Андреевская), дочь священника. Вообще, предки родителей, по крайней мере во втором и третьем колене, также относились к духовному званию.


Три поколения Соколовых, в центре — священник А. С. Соколов, 1917 г. (Фото: Люба Мельник, личный архив)

Кроме Серапиона в семье было еще семеро детей, две сестры и пять братьев. Священниками из сыновей А. С. Соколова не стал никто, хотя соответствующее образование они получили — учились в духовных училищах, семинариях, один из них закончил даже духовную академию.


«Интеллигенция» укрепления Нарын, 1900-е гг. (Фото: Люба Мельник, личный архив)

Автор дневников после Ярославской духовной семинарии поступил в Казанский ветеринарный институт, закончил его весной 1902 г. Осенью того же года женился на дочери священника Любимского уезда Ярославской губернии Варваре Ивановне Добровольской и уехал к месту службы в укрепление Нарын Семиреченской области (Киргизия). Несколько раз менял место службы, пока, наконец, не перевелся в Ростов в 1914 г., где до 1918 г. служил ветврачом на скотобойне.


С. А. Соколов с семьей, 1909 г., Бобров Воронежской губ. (Фото: Люба Мельник, личный архив)

В 1918 г. был выслан из Ростова — скорее всего, из-за «сомнительного» происхождения и не совсем лояльного отношения к новой власти. Служил в Ярославле — в отряде по борьбе с холерой, существовавшем там после ликвидации эсеровского мятежа, участковым ветврачом.

В 1937 году ушел на пенсию, однако тяжелые условия жизни вынуждали вновь и вновь определяться на службу — в городскую ветлечебницу, на конюшню райпромкомбината, ночным сторожем. И даже в 1947 г., когда ему было за семьдесят, устроился в ветлечебницу в соседнем с Ростовским районе.

Необходимо сказать несколько слов об отношении С. А. Соколова к религии. Вероятно, был он человеком верующим. Поскольку получил духовное образование — в деталях знал церковный устав, чин богослужений, наизусть помнил тексты служб, знал церковнославянский язык. Любил церковное пение — не случайно его отец был учителем церковного пения в местном духовном училище.

После революции отношение к религии у С. А. Соколова постепенно менялось. Происходило это, видимо, из своеобразной «ревности»: идеалом священнослужителя для него был и навсегда остался его отец. В дневниках не раз встречаются скептические оценки «нынешних попов», «красных попов», которые петь не умеют, устава не знают, служат неправильно.

Часто таким «нынешним попам» С. А. Соколов противопоставляет своего отца. Из некоторых заметок можно заключить, что автор дневников вполне профессионально разбирался в церковных звонах, сам умел звонить в колокола.

Записи в дневниках велись по дням, с указанием приходящегося на день церковного праздника. До определенного времени даты указывались не только по новому стилю, но и по старому.

Во многих случаях в дневниках присутствуют записи о погоде, нередко тут же приводятся народные приметы и делаются попытки их объяснить. Из записей можно понять, что привычку делать заметки о состоянии погоды автор мог перенять у своего отца, ведшего церковную летопись и дневник наблюдений за состоянием озера.

Содержатся в дневниковых заметках наблюдения автора за общественной жизнью, современной записям, даются собственные комментарии этим событиям. Наряду с этим присутствуют заметки о семейной жизни автора, его отношениях с женой и детьми.

Отчетливо прослеживаются изменения личности автора. Жизнерадостный, уверенный в себе человек, уважаемый член общества — таков он в первых тетрадях. В последних — он говорит о тяжелой жизни, о голоде 1947 года, о том, что теряет слух, зрение, конфликтует с чиновниками и соседями, со своими взрослыми детьми.

Но дело не только в физическом старении человека. Пессимизм, удрученность автора нарастают по мере того, как «крепчает» Советская власть. Специалист с высшим образованием, имевший и знания, и опыт, этой власти оказался не нужен — происхождение подкачало.


Талон на муку, 1929 г. (Фото: Люба Мельник, личный архив)

Заключительные страницы последнего дневника несут на себе записи не Серапиона Алексеевича, а его сына, Анатолия Серапионовича. Он рассказывает о последних днях отца. Вот что замечательно: с середины 1940-х годов в записях С. А. Соколова то и дело встречаются сообщения о конфликтах с сыном. Но сын не уничтожает эти записи, для возможных читателей он их объясняет: отец, старея, терял зрение и слух, сильно сдал, стал по-стариковски обидчив и подозрителен.


Карточка на хлеб, 1947 г. (Фото: Люба Мельник, личный архив)

Помимо записей в книжках есть нечто, представляющее из себя самостоятельную ценность. Это — наклеенные на не занятые текстом страницы карточки на хлеб, муку, воду, талоны на обеды в столовой, билеты в метро, железнодорожные билеты, этикетки от спичечных коробков, папирос, напитков, конфет, детские рисунки, фотографии, дензнаки 1920-х годов. И ценность этих аппликаций в том, что являются они характерными и почти целиком утраченными теперь приметами времени.

Можно с уверенностью сказать о том, что автор рассчитывал на какое-то обнародование дневников — не раз он в записях прямо обращается к будущим читателям, рассуждает о том, что они «поймут его».

Читатели его поняли и приняли всей душой. Поскольку только симпатию могут вызвать искренность, готовность быть честным даже в своих заблуждениях и слабостях. И это делает дневники Соколова не просто ценным историческим источником, но прежде всего — памятником Человеку.

Большую заботу о детях-сиротах в Ростовском уезде проявляли уездное земство, Дамский комитет и городское самоуправление. Кроме этого, материальную помощь получали те ребята, которые находились под покровительством Алексеевского главного комитета по призрению детей лиц, погибших на войне с Японией и во время Первой мировой войны (г. Санкт-Петербург, с 1914 г. г. Петроград, Владимирский пр.).

Выдача денежных пособий от имени комитета детям-сиротам нижних чинов производилась ежегодно 1 апреля, 1 августа и 1 декабря на основании ст. 14 приложения к ст. 356 (прим. 3) Устава общественного призрения (Свод законов. 1906. Т. 13.). Впоследствии деньги выдавались на основании ст. 15 приложения к ст. 356 (прим. 3, п. 1) Устава (Свод законов. 1912. Т. 13.) и ст. 514 приложения Устава 1915 г. издания. Матери или близкие родственники погибших воинов получали пособия из расчета 8 руб. на сироту. При этом по распоряжению комитета от 9 марта 1910 г. выдача денег прекращалась по достижении детьми 16-летнего возраста.

В ведомости на выдачу пособий по Ростовскому уезду с 1 декабря 1912 г. по 1 апреля 1913 г. значились дети-сироты: Августа ок. 1910 г.р. и Вера ок. 1911 г.р. Игнатьевны, которые проживали с О. Н. Чуркиной (Воржская волость); Ольга ок. 1911 г.р. – с А. И. Соколовой (Ивановская волость); Александра и Екатерина, обе ок. 1911 г.р. – с А. Д. Веселовой; Агния ок. 1911 г.р. – с В. Н. Беляковой; Владимир ок. 1911 г.р. – с А. И. Кузнецовой; Наталья ок. 1907 г.р. – с Г. Д. Козловой (Угодическая волость); Мария ок. 1907 г.р., Иван ок. 1910 г.р. и Василий ок. 1911 г.р. – с П. М. Глушенковой; Ольга 9 июля 1906 г.р., Евгений ок. 1908 г.р., Анна ок. 1909 г.р. и Константин ок. 1911 г.р. – с  А. И. Заседателевой; Вера ок. 1911 г.р. – с М. В. Рыбаковой; Анна ок. 1906 г.р. – с Е. И. Барашковой; Ольга ок. 1910 г.р. – с Е. С. Елизаровой (Сулосткая волость); Любовь ок. 1906 г.р. и Елизавета ок. 1909 г.р. – с В. И. Ботиковым (Карашская волость); Екатерина ок. 1906 г.р. – с Т. П. Кадчиковой (Нажеровская волость); Александра ок. 1911 г.р. – с Н. А. Тюриным (Приимковская волость). Всего же на 31 ребенка, без указания имени детей в семьях А. Г. Игнатьевой (Воржская волость), И. О. Русакова, М. М. Зубиловой (Гарская волость) получивших по 8 руб., М. П. Гавриловой (Савинская волость) – 16 руб., А. К. Селуяновой (Перовская волость) – 32 руб., было выплачено 248 руб.

Следует отметить, что на начало декабря 1916 г. некоторые дети, чьи родители погибли в войну с Японией, перестали получать пособие по возрасту, но добавились новые, среди которых были Лука Грак 1905 г.р. переселившийся из Витебской губернии и проживавший с Иваном Кузьмичом Граком, Александр Аладбин 19 мая 1914 г.р. – с Анной Яковлевной; Ольга Никерова 16 мая 1915 г.р. — с Александрой Васильевной Никеровой; Алексей 10 декабря 1910 г.р. и Вера 26 августа 1914 г.р. Косухины – с Антониной Григорьевной; Леонид Пеунков 19 января 1912 г.р. – с Марией Александровной; Екатерина 24 июля 1912 г.р. и Николай 27 февраля 1913 г.р. Субботины; Николай 4 мая 1909 г.р., Тамара 28 октября 1911 г.р. и Нона 7 ноября 1913 г.р. Левские; Вера Вялова 19 июня 1915 г.р.; Александр 1 июля 1904 г.р., Михаил 25 января 1911 г.р. и Владимир 1 июня 1913 г.р. Козловы; Василий Рапенков 1 января 1914 г.р.; Антонина 1 июня 1910 г.р.; Евдокия 26 апреля 1911 г.р. и Иван 25 сентября 1913 г.р. Кондратьевы.

Деньги, выделяемые Алексеевским главным комитетом, получала и выдавала детям-сиротам Ростовская уездная земская управа. 4 апреля 1913 г. отношением за № 772 губернатор через Ярославское губернское по земским и городским делам присутствие уведомил ее о переводе 232 руб. через местное казначейство кредита Департамента Государственного казначейства, согласно п. 13 ст. 4, на пособия детям нижних чинов.

 Примечательно, что пособия от Алексеевского комитета выдавались и на покупку теплой одежды для детей-сирот. Так, отношением губернского по земским и городским делам присутствия за № 330 от 23 февраля 1915 г. Ростовской земской управе было предложено выдать 15 руб. на теплую одежду учащейся Покровского (Мальгинского) училища в г. Ростове Анне Заседаловой, которая проживала с матерью Анной Ивановной. В ответ на отношение уездной управы (вх. № 40/944 от 27 февраля 1915 г.) учительница Елена Ивановна Мальгина уведомила ее, что Анна, ученица 3-го, Константин – 2-го и Ольга,  ученица 1-го отделений Покровского училища в 1914—1915 гг. «пособий на теплую одежду, обувь и учебные пособия из других источников не получали».

Таким образом, участие Алексеевского главного комитета по оказанию помощи детям-сиротам солдат и матросов из крестьян Ростовского уезда внесло значительный вклад в общее дело местных органов самоуправления по облегчению участи маленьких жителей края, отцы которых погибли на полях сражений.

К. СТЕПАНОВ.

Опубликовано: «Ростовская старина», № 146, 25.08.2009.

Ниже публикуется письмо первого ярославского губернатора А. П. Мельгунова ростовскому и ярославскому архиепископу Самуилу Миславскому. Оно  написано 230 лет назад — датировано 1779 годом. Этот архивный документ интересен в нескольких отношениях.

Письмо демонстрирует особую заинтересованность губернатора в формировании архитектурного лица нашего города. И это не случайно, так как именно в том же 1779 году императрица Екатерина II утвердила новый регулярный план Ростова, призванный радикально изменить его облик. Важно, что губернатор считал: большие церкви являются главным украшением городов, и, следовательно, их архитектуре следует уделять особое внимание.

Тот же документ свидетельствует: по крайней мере, начиная с 1779 года, церкви в Ростове строились по специальным проектам, предоставляемым светскими или, вероятно, церковными властями.

Упомянутую в письме Троицкую церковь предполагалось построить по тому же проекту, что и Петропавловский храм(1779—1883 гг.) города Петровска. Данный памятник, дошедший до нашего времени, выдержан в стиле классицизма. Следовательно, в том же стиле предполагалось построить и Троицкую церковь.

Таким образом, рассматриваемое письмо ярославского губернатора знаменует собой переход в каменном строительстве Ростова от господствовавшего раньше стиля барокко к стилю классицизма.

И действительно, все храмы города, строившиеся после этого времени вплоть до начала XIX века, наделены чертами стиля классицизма.

* * *

«Преосвященный владыко!

Милостивый Государь мой!

Вместо деревянной приходской в городе Ростове Троицкой церкви позволено от вашего преосвященства строить церковь каменную. А как благолепие храмов больших есть главным городов украшением; в разсуждении чего и велел я ту церковь строить по приложенному при сем плану, который, на разсмотрение ваше сообщая, прошу покорно ваше преосвященство дать с своей стороны о том же повеление; ибо таковая ж церковь строиться будет и в Петровске; препоручая себя в прочем богоугодным молитвам вашим, с непременным моим к особе вашей почтением пребываю

Милостивый Государь мой

вашего преосвященства

покорный сын

Мельгунов.

Сентября 24 дня 1779 года.  Ярославль».

А. МЕЛЬНИК.

Опубликовано: «Ростовская старина», № 146, 25.08.2009.

Книга «По старинным улицам Ростова» подарила и дарит мне удивительные встречи. Именно она привела в музей кандидата химических наук, доцента Ярославской медицинской академии А. Н. Щапова, происходящего из известной ростовской купеческой фамилии.

Прадед Андрея Николаевича — Николай Александрович (1833—1895) владел каменным домом с мезонином на улице Московской (совр. адрес ул. Ленинская, N 8), который в 1919 г. был отобран у его невестки Е. В. Щаповой. Позднее Евдокия Владимировна и ее дети – Николай и Антонина перебрались в Ярославль, где их жизнь устроилась вполне благополучно. Н. Б. Щапов (1904—1969) получил достойное образование; многие годы работал начальником научно-исследовательского сектора Ярославской специальной научно-реставрационной мастерской. Как архитектор-реставратор в 1950-е гг. он сотрудничал с В. С. Баниге во время работы того над проектом восстановления после смерча Ростовского кремля. Николай Борисович является одним из авторов «Путеводителя по Ростову» (1960). По словам Андрея Николаевича, его отец с огромной любовью относился к родному городу и никогда его не забывал ни Ростова, ни своего отчего дома. Свидетельство тому – воспоминания Н. Б. Щапова, написанные в середине 1960-х гг. Их текст был нам любезно предоставлен для публикации вместе с семейными фотографиями его сыном.

Е. КРЕСТЬЯНИНОВА.

Н. Б.Щапов

Из воспоминаний детских и юношеских лет

Небольшой уездный городок Ярославской губернии, который сохранил до сих пор свое древнее имя, остается в самых светлых воспоминаниях моего детства и юности.

Вот моя родина – сказочный город Ростов! Как хороши очертания его кремля, отражающегося то в безмятежно-спокойных, то бурных водах озера Неро!

Много веков протекло с тех пор, как сюда пришли первые славянские племена, но следы финского племя Меря еще и доселе сохранились в названиях речи Ишни, сел Пушбол, Шурскол, Шугорь, озера Неро…

Раннее весеннее утро. Я еду в охотничьей лодке по широко разлившемуся озеру Неро и невольно опускаю весла, услышав мощный гул аккордов знаменитых колоколов Успенской звонницы. Эта неподражаемая и неповторимая небесная музыка навсегда останется звучать в моем сердце, пока бьется в нем жизнь…

Подходя к концу коротенького жизненного пути, невольно воскрешаешь в памяти милые картины детского и юношеского прошлого, запечатлевшиеся как самые лучшие страницы прочитанной книги. Вот пробегают мимо одно за другим все воспоминания, и хочется их задержать как можно долее, но они неумолимо несутся прочь, заменяя одно другим.

Более всего взгляд возвращается к небольшому белому домику с колоннами в стиле «ампир».

Гостиная, спаленка и мой юношеский кабинет, увешанный чучелами птиц и клетками с живыми представителями царства пернатых. За домом, еще в моей памяти, был старый-престарый ледник с небольшим навесом и галереей, амбар, несколько сараев и крохотная баня. Все это было за ветхостью снесено, и на месте разрушенных служб, мы с матерью много трудились над созданием небольшого уютного, зеленого уголка. А было здесь действительно хорошо: мать моя любила цветы и вся почти передняя часть сада была засажена ими. Тридцать шесть молодых яблоней уже стали давать вкусные, ароматные плоды наших неустанных трудов. Кроме того, там было много разных ягод: смородины, крыжовника, вишни, малины.

Вечерком, бывало, перед сном зайдешь в садик, наберешь самых сладких яблок и ложишься в кровать с тем, чтобы, забыв все на свете, при зеленоватом огне настольной лампы упиваться хорошей книгой, попутно уничтожая яблоки. Утром встаешь, бывало, и бежишь на грядки с крупной, душистой клубникой для того, чтобы вкусить ее и принести к утреннему чаю ароматные плоды.

Много утекло воды с тех пор, но стрекотанье кузнечиков в густой и высокой траве нашего садика, пение пеночек и славок до сих пор звучит веселым концертом в ушах моих!

Наступала осень, представление о которой у меня почему-то всегда связывается с пиньканьем синиц в нашем садике. Вот захлопнулась западня, и я стремительно бегу, бывало, к ней, чтобы поскорее взять в руки эту бойкую, подвижную птичку. Помню также, каким необыкновенным наслаждением была находка спрятавшегося под пожелтевшей листвой крупного яблока на одной из анисовых яблонь!

 Зима, покрывавшая глубоким снегом наш садик и двор и знаменовавшаяся появлением красногрудых снегирей на оголенных деревьях, всегда приносила столько нового, интересного, захватывающего веселья! Чуть забрезжит зимнее рождественское утро, как под окном уже стучат группы мальчишек. Вот отперты двери, и они веселой гурьбой врываются в комнаты, торопясь наперебой и не всегда складно прославить Христа. Святки… ряженые. В комнатах все эти дни стоит какой-то особенный аромат и от свежей хвои нарядно украшенной елки, и от запеченного пудового тамбовского окорока!

Помню, что у нас всегда почти было много юных девушек. Сколько было смеха, задорного веселья, милых игр! Затем масленица, массовые катанья по Покровской улице. Вот движется непрерывная вереница разукрашенных розвальней и нарядных саней, запряженных парами и тройками коней, в хвосты и гривы которых вплетены цветные ленты. Улица захлебывается от  смеха веселой публики и звона бубенцов! Дома в это время на сковородках заботливых хозяек шипят соблазнительные блины со всеми положенными сопровождениями… Конец масленицы знаменовался сожжением костров на берегу озера Неро.

После веселых святок и масленицы наступал Великий пост.  Детская память моя запечатлела однотонные удары колоколов приходских церквей, переход в нашей семье на постную пищу и особенное обилие и разнообразие всевозможной рыбы, икры и прочих великопостных продуктов в ростовских магазинах. Все как-то затихало в этом древнем городе, как бы готовясь к чему-то особенно важному и торжественному.

В середине первой недели поста в Ростове состоялось открытие ярмарки, на которую съехались торговцы почти со всей России. Ярмарка поражала не роскошью павильонов, они были сделаны из неструганных досок и простого холста, а изобилием и разнообразием товаров и их дешевизной. Запомнились горячие хрустящие [нрзб], жареные в масле, и особый напиток – сбитень, продававшийся тут же, в балаганах ярмарки.

Много впечатлений оставили последние недели поста – вербная и страстная, а затем Великая утреня. Вот наша маленькая приходская церковь Покрова. В непроглядно-темную ночь мы всей семьей выходим из дома. Как-то особенно торжественно звучат колокола ростовских храмов, как-то особенно сжималось и билось детское сердце, предчувствуя наступление радостного и светлого праздника!

После утрени я всегда уходил домой. На мою долю возлагалась подготовка и сервировка стола к разговлению после пасхальной обедни. Один, в пустой просторной квартире, я с удовольствием готовил стол к возвращению семьи из храма. На столе появлялись кулич, крашеные яйца, творожный сыр…

А с утра город утопал в веселом перезвоне, лившемся с колоколен всех церквей. Звонить мог каждый желающий…

На снимках: 1. Кладбище при церкви Николы во Ржищах, где нашли последний приют многие представители рода Щаповых; 2. Родовой дом Щаповых. Фото кон. XIX в.; 3. Родовой дом Щаповых. У ворот – Евдокия Владимировна, Коля и Тоня Щаповы. Открытка 1913 г.; 4. В. С. Баниге и Н. Б. Щапов. Ростов. Фото сер. 1950-х гг.; 5. Н. А. и Ф. А. Щаповы. Сер.1850-х гг.; 6. На фото (слева направо): Щаповы Борис Николаевич, Евдокия Владимировна, Коля и его бабушка. Около 1906 г.; 7.  Е. В. и Б. Н. Щаповы. Фото 1903 г.

Опубликовано: «Ростовская старина», N 146, 25.08.2009.

Еще в 19 веке название объясняли через словосочетания «белые гостиницы», которые якобы существовали в селе, или «белые гости» (т.е. купцы) – все это типичные примеры так называемой народной этимологии, т.е. объяснение топонима путем подбора подходящих по звучанию слов. Ведь ни «белые гости», ни тем более, «белые гостиницы» точно не соответствуют названию Белогостицы. У них общие только основы бел- и гост-. Народные версии не объясняют какую роль в топониме играет суффикс –ицы.

Белогостицы впервые упоминаются в начале 15 века.

Нельзя не заметить, что по своей структуре название сходно со славянскими личными именами (о которых речь шла ранее в № 144). Имя Белогост вполне могло существовать (от белый гость, т.е. светлый гость: светлый – одно из значений слова белый). В связи с этим получает объяснение суффикс –ицы. Топонимы с таким суффиксом довольно распространены, особенно на Украине, в Белоруссии и на Российском Северо-Западе: Витославицы, Милославичи, Хотемирицы, Ярославичи и др. (использование –ицы или –ичи зависит от говора в той или иной местности). Исследователи-топонимисты назвывают их патронимическими, т.е. они указывают на то, что в населенном пункте проживали не Витослав, Милослав и Ярослав, а их потомки, например, дети Витослава, Мстислава, Хотимира и Ярослава. (Сравните с названием первой русской династии: Рюрик — Рюриковичи).

То, что Белогостицы — один из древнейших населенных пунктов в округе Ростова, – это очевидно. Поселение возникло на торговом пути, соединявшем Ростов с рекой Волгой. При археологических наблюдениях в поселке найдены фрагменты лепной керамики (сделанной еще до появления гончарного круга) – такая с конца 11 века уже не использовалась в быту.

Собрание архивных документов Ростовского музея содержит немало источников по истории Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря. В их числе — Синодичная книга, свидетель последних семнадцати лет существования монастыря вплоть до его закрытия в октябре 1928 г.
Первая запись в ней была сделана 2 января 1911 г.: «получено три рубля от А. М. Чалова на годовое поминовение на проскомидии о упокоении», последняя — 11 июля 1928 г.: «получено на сорокоуст от Александры М. Хоромской села Шульца новопр. Михаила 5 р.».

Записи в книге — краткие, скупые, с обязательным указанием года и месяца. Они распределялись по четырем графам. В 1911 г. в первой графе записывались числа месяца по старому стилю; во второй — название требы, имя того, кому эта треба предназначалась, фамилия и не всегда имя заказчика, имя исправлявшего требу, если речь идет о панихиде; в третьей – стоимость требы (рубли), в четвертой – копейки. Порядок заполнения граф был изменен в 1916 г., но суть оставалась прежней. Все очень буднично, схематично, без эмоций. Но за каждой записью – людская судьба, трагедия утраты, стремление близких облегчить участь ушедших «там» и оказать помощь «здесь».

Записи очерчивают круг треб, которые исправлялись в монастыре, показывают их стоимость, и, что очень важно для исследователей генеалогии, дают сведения о датах смерти жителей города, обнаружить которые ныне очень трудно из-за почти полного отсутствия Метрических книг 1911—1928 гг. Кроме того, на основании записей книги можно судить о популярности монастыря в этот период и в какой-то мере — о его финансовой деятельности, т.к. итоговая сумма за каждый месяц обязательно подсчитывалась.

Среди исправляемых треб были: годовое поминовение на проскомидии о упокоении и о здравии, сорокоуст о упокоении, сорокоуст о упокоении новопреставленных, заказная литургия о упокоении, панихида, отпевание, в том числе и на дому, встреча покойника, проводы покойника на кладбище, освящение дома, служение в богадельне (Плешановской), соборное служение и др. 

В 1911—1928 гг. наиболее востребованной была панихида. В 1911 г. ее заказывали ок. 200 раз, в 1916 – ок. 130 раз, но данная цифра приблизительна, т.к. с этого времени очень часто панихиды записываются не числом, а суммой. В 1921 г. за 18 декабря было записано 25000 р., 24 декабря – 16000 «панихидных» рублей. Наименее востребованными были встреча покойного (заказывалась за 17 лет 18 раз) и освящение дома. Его заказывали всего 1 раз (1911 г., ноябрь)

В соответствии с велением времени появлялись новые требы. Так, во время I мировой и гражданской войн очень распространено было поминовение о здравии воинов. Первая запись такого рода появилась в книге уже 9 августа 1914 г. За годовое поминовение воинов Михаила и Алексея внес 2 р. Чистяков (очевидно, их отец). В 1915 г. поминовений о здравии воинов было заказано 51, в 1916 г. – 116, в 1917 г. – 91, в 1918 – 12, 1919 – 27, 1920 – 15. Последний молебен о здравии воина (Василия, от Зимина) был совершен 21 сентября 1920 г. Тогда это стоило 300 р.

Благодаря записям «о здравии воина (воинов)» можно более или менее точно определить время службы в армии того или иного ростовца. Е. Ф. Ушакова первый раз заказала поминовение о здравии своего сына, воина Дмитрия, 19 июля 1917 г. (5 р.), последний — 19 июня 1920 г. (100 р.), а всего за время его пребывания в армии она обращалась в монастырь по этому поводу восемь раз.

Стоимость треб была различной и со временем менялась.

В 1911 г. отслужить панихиду стоило от 30 коп. до 1 р., годовое поминовение – 3 р., заказную заупокойную литургию – 2 р., сорокоуст о упокоении – от 3 до 50 р., встреча покойника обходилась в 5—10 р. 

С 1918 г. цены на требы начинают расти. Годовое поминовение стоит 60 р., сорокоуст о упокоении новопреставленных – 20 р., о здравии 20 р. В ноябре 1919 г. вечное поминовение стоит 100 р., о упокоении – 40 р., 80 р., 150 р.

В начале 1920 г. заказная литургия о упокоении стоила 200, затем 1000 р. и в октябре – 2000 р., 3000 р. В начале 1921 г. – 5000 р., в конце года это стоит уже 10 000 р.

В декабре 1921 г. требы стоят десятки тысяч рублей. На сорокоуст подают 30 000 р., 40 000, 55 000 р.

С января 1922 г. записей в книге становится меньше, но суммы подаются очень большие. В апреле 1922 г. сорокоуст стоит 400 000, 500 000, о упокоении на год – 1 млн. р., в августе сорокоуст стоит уже 10 млн. р. Записи за 1922 год заканчиваются октябрем; за исправленные требы в котором получено 41 млн. р. Инфляция!

Затем цены постепенно снижаются, и в 1928 г. сорокоуст о упокоении стоит 4—5 р. Начиная с 1923 г. это – наиболее часто заказываемая треба.

Что касается установления (или уточнения) дат смерти представителей интересующих нас фамилий, то, судя по записям в Синодичной книге, И. А. Шляков ушел из жизни не 14, как это принято считать, а 9 марта 1919 г. Об этом свидетельствует запись от 9 марта: «на 40 [дней от] Шлякова 9 новопредсв. Петра, Иоанна [принято] 100 р.». Долгое время не было точных данных о месте захоронения видного ученого, историка искусства Б. Н. Эдинга. Назывались кладбища Москвы, Риги и даже Ростова на Дону. Дата его смерти была известна – 3.08. 1919 г. В воспоминаниях уроженца Ростова, известного музейного деятеля В. Н. Иванова говорится, что Эдинг похоронен в Ростове, в Спасо-Яковлевском монастыре (надгробие исчезло до 1946 г.). И, пусть косвенно, его слова подтверждает запись в Синодичной книге от 3 августа 1919 г.: [принято от] «Эдинга о упокоении новопреставленного Бориса 200 р.». Трудно представить, что в разгар гражданской войны кто-то имел возможность перевезти умершего в Ростове Б. Н. Эдинга в другой город.

Ряд записей книги говорит о посещении монастыря А. А. Титовым-сыном. В пользу того, что под указанной фамилией значится именно Александр Андреевич, а не кто-то из однофамильцев, свидетельствует тот факт, что от «Титова» в течение трех лет на день смерти Андрея Александровича оплачиваются заказные литургии — 23 окт. 1917 г.; 24 окт. 1918 г., 27 окт. 1919 г. Известно, что в 1919 г. А. А. Титов-сын эмигрировал, и, значит, перед отъездом он побывал в Ростове.

Есть записи, проясняющие дату смерти родственницы Титовых – Е. С. Вахромеевой, прабабушки экзарха Белоруссии, митрополита Минского Филарета. 26 июня 1919 г. от Вахромеева было получено 300 р. о 40-дневном поминовении «новопредставленной Елизаветы». Вполне возможно, что Елизавета Семеновна похоронена в Спасо-Яковлевском монастыре.

Из Синодичной книги следует, что до октябрьского переворота 1917 г. монастырь был широко известен в России. В 1911—1919 г. требы заказываются ежедневно и исправляются для жителей Ростова, Ростовской земли (с. Лазарцево-Фомино, с. Поречье, дер. Камышково, с. Татищево, ст. Рязанцево, с. Шулец), городов С-Петербург, Москва, Тула, Тейково, Касимов Рязанской губ., Самара, Иваново-Вознесенск, Бежецк, Димитриев Курской губ., Вологда, Сергиев Посад, Новочеркасск, - как для простых крестьян, так и высоких чинов (генералов Ильковича, Горковенко).

Всего за 17 с половиной лет в монастырь обратилось около 3800 чел., что составляет почти 25% населения Ростова (в 1911 г. – 15000 чел.): в 1911—1920 гг. 3600 чел., в 1921—1928 гг. – ок. 160 чел.

Даже в 1919 г., когда монастырь был передан в ведение Музейного отдела Наркомпроса, за исправлением треб обратилось около 660 чел., что в 3 раза больше, чем в 1911 г., когда обращений было ок. 360. Снижение уровня посещаемости начинается с 1922 г.: с 17 чел. (февраль) до 5 (октябрь).

В 1923 г была создана община бывшего Спасо-Яковлевского монастыря, но снижение обращений продолжалось — до трех, двух и даже одного в месяц (сентябрь 1925, июнь 1928).

В 1927—28 гг. за требами обратилось 24 человека (скорее всего, они были членами общины). Это меньше, чем за один месяц (январь) 1911 г. – 34 чел.

Эти цифры наглядно иллюстрируют вехи в истории монастыря.

Записи обрываются в июле 1928 г. 

А постановлением Президиума Ярославского губернского исполнительного комитета Спасо-Яковлевский от 9 октября (нов.ст.) монастырь был закрыт.

Среди известных ростовских купеческих семей фамилия Рыкуниных встречается неоднократно. Им принадлежали собственные дома в кремле и на Подозерке, на Покровской, Благовещенской, Ивановской улицах, земли и кирпичные заводы за городским выгоном.

Николай Николаевич Рыкунин родился в 1915 г. Это было далеко не самое лучшее время для большой семьи Рыкуниных.

С середины 18 в. эта ветвь многочисленных Рыкуниных упорно поднималась вверх. Государственные мастеровые, артиллерийские кузнецы Семен и Гаврила Рыкунины на 1759 год имели 577 кв. сажен земли на Заровье. Больше об этих двух молодцах мне, увы, ничего не известно, но зато есть документы о том, что у Семена было два сына: Федор и Алексей. Наверное, они тоже были кузнецами, потому что Алексей Семенович в 1788 г. имел должность старосты кузнецов. В его ведении было 7 кузниц и 23 кузнеца. Нелегкая она, доля кузнеца — это понял в свое время сын Федора – Яков (1778—1838). Он ушел от семейной профессии, и с 1801 г. числился посадским, жил на Подозерке, имел железную лавку, а в 1824 г. стал купцом 3-й гильдии. Потомки его в трех  поколениях оставались купцами, богатели и постепенно отдалялись от других семей Рыкуниных, коих было немало в Ростове.

Торговые дела Якова, похоже успешно, продолжили и расширили два его сына: Алексей (1793—1848) и Никанор (1802—1866) Яковлевичи. Они прочно обосновались на Подозерке, продолжали торговать железным товаром, завели торговлю строительными материалами и завели кирпичный завод — вобщем, жили прилично.

Сами братья выбирали себе жен, или отец приказывал жениться — этого мы не знаем, но, значит, хорошие были жены, если рожали сыновей — продолжателей отцовского дела.

Три сына было у Никанора Яковлевича: Иван (1823—1895), Александр (1826—1876) и Дмитрий (1829—1893). Семейный бизнес развивался, и на радостях Никанор прикупил дом на ул. Покровской (совр. ул. Ленинская, 13) и землю (почти гектар). На Покровской в те времена жила ростовская купеческая элита. После смерти отца дом достался Ивану и Дмитрию.

Из трех сыновей Никанора, наверное, самым успешным был Иван. Он был купцом 2-й гильдии, избирался гласным Ростовской думы. К дому на Покровской Иван пристроил еще такой же. При доме имелись все необходимые хозяйственные постройки, большой сад, две беседки с видом на озеро. Надо думать, что большая семья Ивана (сын Петр и 5 дочерей) вольготно жила в этом доме. Кстати, одна из дочерей Ивана – Мария Ивановна — вышла замуж за управляющего фабрикой Рольма П. В. Ванчагова.

Прожил Иван Никанорович чуть больше 70-и лет, оставил о себе добрую память и крепкий бизнес сыну Петру (1859 – ок.1902).

Его сын Петр Иванович продолжал умножать семейный капитал. Он прикупил два двухэтажных дома в кремле (совр. ул. Маркса, 16 и ул. 50 лет Октября, 11) и собирался сделать их самыми красивыми в центре города.

В свое время в Ростове П. И. Рыкунин был человеком известным: торговый депутат по г. Ростову, член ярмарочного комитета, директор Ростовского тюремного отделения. За заслуги по духовному ведомству он имел Серебряную медаль на Станиславской ленте для ношения на шее.

Никольская церковь, что на Подозерке, являлась приходским храмом Рыкуниных. Все Рыкунины постоянно и щедро жертвовали его на ремонты и украшение. А Петр Иванович был старостой и, естественно, активно работал на ее благопроцветание.

Семья у Петра Ивановича была не маленькая: два сына и пять дочерей, но в доме на Покровской им было не тесно. Шли годы, сыновья подрастали и готовились активно участвовать в делах отца (оба учились на «торговцев), а дочери готовили себе приданое: невесты они были завидные: и красивые, и богатые.

В настоящее время на берегу озера Неро на правой стороне 3-го проезда Толстовской набережной строится новый дом. Когда-то на его месте существовали другие здания. Их истории посвящена эта статья.

Первые сведения о деревянном здании, стоявшем на указанном месте, относятся к началу XIX в. В то время им владела «посадская» Марфа Константинова. В 1830—1840-е годы в деревянном доме, стоявшем на том же месте, располагалось казенное питейное заведение.

Сменившее этот дом каменное здание было построено в середине XIX в. Фотографии начала XX в. позволяют представить в общих чертах облик данного сооружения спустя примерно пятьдесят лет после его строительства (фото 1).
 
Дом тогда был одноэтажным, с мезонином в три окна по южному фасаду. В центре первого этажа того же фасада располагался дверной проем, а по бокам от него –  оконные проемы. Над окнами имелись карнизы в виде двух полочек. Как общая композиция, так и декор свидетельствуют, что интересующий нас дом представлял собой образец позднего провинциального классицизма середины XIX в.

Значительные перемены в облике здания произошли в 1953 г. Именно в этом году, как свидетельствует фотография того времени, старый мезонин был разобран и над всем первым этажом появился второй кирпичный оштукатуренный этаж (фото 2). В то время дом имел адрес: 3-й проезд Толстовской набережной, № 2.

 
По воспоминаниям старожилов, дом был снесен в середине 1970-х годов. В архиве С. Д. Овечкина сохранилась фотография, сделанная им в конце 1960-х годов, которая зафиксировала облик здания незадолго до этого сноса (фото 3).
 

«Зима. Ростов Великий. 1906. Масло» - там аннотируется здесь  картина Юона. Меж тем совершенно очевидно, это — Сергиев Посад (((

В годы Первой мировой войны Ростовское земство совместно с Уездным и Дамским комитетами, при помощи городского самоуправления, решало вопросы, связанные не только с приемом и размещением раненых и больных воинов в специально открытых лазаретах, покупать для них белье и табак, собирать пожертвования, открывать приюты, столовые для детей, чьи отцы ушли на фронт, направлять через Красный Крест сухари для пленных русских солдат, но и оказывать помощь беженцам, приехавшим самостоятельно или эвакуированным в Ростовский уезд.

Прибывающие на вокзал Ростова партии беженцев осматривались фельдшерами, которые по очереди находились там в течение суток, а также дежурными врачами. Так, в понедельник дежурила врач С. Д. Бобкова, вторник – Г. П. Блат, среду – Д. Жуковская, четверг – С. Я. Гоффеншефер, пятницу – Н. С. Берг-Турбина, субботу – А. А. Щербачева и в воскресенье – Д. О. Галицкая. Уездное врачебное совещание, заслушав 4 августа 1915 г. доклада санитарного врача В. И. Ивановского о том, что многие из приезжающих нуждаются в медицинской помощи, приняло следующее постановление: «…Просить уездный комитет о расширении его деятельности мероприятиями и в отношении беженцев — в смысле организаций медицинской помощи и осмотров, обеспечения помещением, одеждой и продовольствием, обеспечения возможности приискания занятий и работ…». Поэтому 12 августа 1915 г. на заседании уездного комитета, учитывая это и доклад уездного предводителя дворянства Г. М. Леонтьева 10 августа 1915 г., было решено начать работу по приему беженцев путем учреждения при уездном комитете Всероссийского земского союза особого отдела, который бы «ведал это дело». 23 августа 1915 г. на общем собрании уездного комитета и представителей национальных групп, обществ, учреждений, корпораций и учрежденного 6 сентября 1915 г. Уездного кооперативного комитета был разработан план по организации бюро, которое, в свою очередь, занималось бы образованием специального отдела беженцев с 6-ю подотделами: 1) регистрационно-справочным, 2) санитарно-медицинским, 3) квартирным, 4) продовольственным, 5) труда и 6) общего призрения.

Для упорядочения работы по приему и размещению беженцев «на местах» Николай II 30 августа 1915 г. утвердил закон «Об обеспечении нужд беженцев», одобренный Государственным Советом и Государственной Думой. Он предусматривал выделение в 1915 г. в распоряжение Министерства внутренних дел 25 млн. руб. на безвозмездное «удовлетворение» нужд беженцев с отнесением расхода на «чрезвычайные» по гражданским ведомствам кредиты военного времени. Согласно отдельному приложению к закону, местное попечение о беженцах и дальнейшая забота о них возлагалась «на земские учреждения и городские общественные управления, с предоставлением им права приглашать лиц обоего пола, как из местных деятелей, так и из беженцев, а равно образовывать особые комитеты в тех местах, где указанные органы местного самоуправления признают это нужным < … > право организовывать попечение о беженцах предоставляется всем православным приходам и прочим местным церковным общинам, без различия веры и национальности».

Обсуждая этот документ 7 сентября 1915 г., городская дума отметила, что еще до его опубликования уездный комитет принял на себя призрение о беженцах. Городская управа согласилась с организацией при уездном комитете общего земско-городского комитета помощи беженцам и предложила ввести в его состав лиц, избранных в уездный комитет от городского самоуправления: Д. С. Завьялова, И. А. Павлова, Л. Я. Богданова, Н. Г. Яковлева, А. И. Щербакова, Д. А. Иванова, В. Я. Дударева и кандидатом к ним А. С. Краснова. Учитывая, что в Ростове уже было около 700 беженцев, и они продолжали приезжать «большими партиями», а также «переполненность» города войсками, управа предложила думе обратиться к уездному комитету с предложением расселять их и в уезде. Для оказания материальной помощи вновь учреждаемому комитету городское самоуправление 9 сентября 1915 г. решило «в дополнение к тем 230 руб., которые выручены управою от устроенных гуляний в саду, ассигновать еще 500 рублей». Ввиду острой нужды в средствах деньги были выданы сразу из общих городских средств, которые впоследствии должны были покрыться из остатков по смете текущего года или же — сверхсметными поступлениями.

Окончание следует.

К. Степанов. Опубликовано: «Ростовская старина», № 144. 28.04.2009.

Его семья поселилась на Заровье, в приходе Леонтьевской церкви, в каменном 2-этажном доме со «строениями и землею». После смерти жены В. И. вступил в 1823 г. в брак с Анной Федотовной Ивановой, дочерью вольноотпущенного крестьянина.

Торговал он вместе сыновьями виноградным вином и имел ренсковый погреб. По-видимому, их торговля шла успешно, и к 1927 г. ассортимент продаваемых товаров расширился. Помимо вин, Храниловы стали торговать бакалеей, чаем, сахаром, а глава дела обратился к производству восковых свечей.

В 1836 г. за семьей Храниловых числится следующее имущество: дом на каменном фундаменте, построенный В. И. (совр. ул. Некрасова, д. 16), при нем каменный флигель, с деревянными постройками и землей (совр. ул. Некрасова, д. 18) в 10 квартале, на Спасской улице. А также 2-этажный каменный дом с деревянными строениями и землей в приходе ц. Леонтия на Заровье (совр. ул. Малая Заровская, д. 17); каменный 2-этажный дом с лавкой и землей в кремле города (куплен летом 1836 г. у Марфы Гавриловны Кайдаловой).

В 1840 г. В. И.  Хранилов получил два плана-фасада на строительство в городе на Заравье на собственной земле нового дома вместо старого. К 1844 г. его семья имела уже две овощные лавки, ренсковый погреб и сальный завод при одном из домов (к сожалению, пока неизвестно, при котором). Торговлю вели в лавках — Козьма и Иван, в погребе – Яков; на заводе распоряжался Николай.

На 1850 г. у Храниловых заводов для производства свеч становится уже два – один сальный, другой восковой. В «Книге учета фабрик и заводов» за 1850 г. говорится, что сальные свечи Храниловы выпускали «литые, на манер Англинских», а церковные – «катаные руками». Судя по количеству рабочих, заводы были небольшими. На них трудилось двое мастеров и четверо рабочих. Плата мастеру составляла 1 р. 50 к. в месяц, рабочему – 1 р. 20 к. Труд был ручным. Сальных свечей вырабатывалось 600 пудов, восковых – 310 п. ежегодно. Стоимость сальных свечей составляла 6 р. за пуд, белого воска свечей – 30 р., а желтого – 27 р. Сырье закупалось в Ростове, уезде и на Ростовской ярмарке, сало топленое – по 4 р.50 к. за пуд. На нижегородской ярмарке приобретали воск белый по 2 р. 80 к., желтый – по 2 р. 50 к. Свечами торговали в Ростове и Ростовском уезде, и их производство, пусть небольшое, приносило верную прибыль.

Василий Иванович Хранилов скончался в 1844 г. в возрасте 70 лет. Его род продолжился во линиям сыновей, которых было восемь: от 1-го брака — Иван (1795—1871), Козьма (1799 – ок. 1864), от 2-го — Яков (1825—1855), Николай-старший (1826—1865), Петр (1827—1859), Константин (1830—1865), Николай-младший (1836—1869), Леонид (1838—1873). Из них только Иван прожил долгую жизнь, остальные умирали в возрасте 30 – 40 лет.

Самым ярким представителем семьи Храниловых был Иван Иванович (1829—1866) – внук основателя рода, сын Ивана Васильевича. Главной заслугой его была, как известно, реставрация церквей Ростовского Кремля в начале 1860-х годов.

В. Л. Сидорова. Опубликовано: «Ростовская старина», № 144. 28.04.2009.

Продолжение следует.

Пути Господни неисповедимы, - сказано очень давно, очень точно и лучше уже не придумаешь. Совершенно случайно, можно даже сказать, от нечего делать, я начала изучать историю ростовских купеческих семей, а теперь это занятие стало для меня настоящим спасением. Я с великим удовольствием читаю все, что по этой теме издает музей, хожу в архив, от души радуюсь своим маленьким открытиям, а Кто-то сверху оказывает мне просто неоценимую помощь!

Вот уже почти два года в нашем городе успешно существует Дом ремесел, который находится в бывшем доме купцов Рыкуниных. История этой семьи никем не изучалась, и я решила попробовать ее написать. Тем более, - я знала, что Н. Н. Рыкунин — Народный артист РСФСР – происходит из рода купцов Рыкуниных и родился здесь, в Ростове. Сейчас ему 93 года, он живет в Москве, т. е. существует живая связь времен.

На встречу Николаем Николаевичем я не надеялась, но подарить человеку его родословную — такая мечта была. Сроки я себе не устанавливала, но в течение этой зимы периодически изучала в нашем архиве документы, еще раз просматривала все, что опубликовано по истории ростовских фамилий и, к своей великой радости, генеалогическое древо купцов Рыкуниных я «вырастила»! Конечно, не все документы изучены, наверное, еще много чего можно найти, но, начиная с середины XVIII в. и до сегодняшних дней ,в этом древе «срослись» две ветви: одна выходит на хозяев дома на Подозерке (ныне Дом ремесел), а вторая — на дом Рыкуниных на Московской, 13, где и родился небезызвестный артист. Среди многих вопросов, которые оставались без ответа, первым был: фамилия матери Н. Н. Рыкунина, так как Метрические книги и Исповедные росписи Николоподозерской церкви в архиве имеются только до 1905 года. Ну, очень хотелось спросить об этом у самого Рыкунина! И это случилось. Телефон домашний нашелся легко, и на мой несмелый вопрос мне не только быстро ответили, но и пригласили в гости.

И вот я поднимаюсь по лестнице на второй этаж одной из московских высоток. Встречает меня Маргарита Васильевна – нынешняя жена Н. Н. Рыкунина, женщина очень обаятельная и энергичная (это с ней я разговаривала по телефону). Она провожает меня в кабинет, где я знакомлюсь с хозяином. Девяносто три года –это немало, природа, увы, не щадит никого: ни простых смертных, ни народных артистов… От того импозантного красавца, каким был Николай Николаевич в свое время (портреты и афиши в изобилии висят на стенах в кабинете), сегодня мало что осталось, но зато этот почтенный старец остался обаятельным, приятным собеседником, и разговор у нас получился интересным. Н. Н. много говорил о своей жизни, вспоминал о концертах в Ростове и Ярославле, о том, как тепло принимали их с Шуровым зрители. Вспомнил ряд эпизодов из ростовского детства, свою матушку Марию Антоновну Губичеву и некоторых других родственников. А потом вдруг сказал: «Обида у меня на ростовское начальство имеется… Несколько лет назад, когда я уже не выступал, захотелось мне вернуться в Ростов и, используя свой большой режиссерский опыт, возродить в городе театр. Я обратился с просьбой к администрации о предоставлении мне жилья в моем родовом доме. А через какое-то время пришел ответ: «Нет и не было в Ростове никаких Рыкуниных».

Мне оставалось только извиниться за чью-то  невнимательность. Но была ли это просто невнимательность?

Мы еще поговорили, Николай Николаевич подарил мне буклеты времен его гастролей и копии старых фотографий и открыток, за что я ему глубоко благодарна.

Закончилось мое пребывание у Рыкуниных замечательным кофе в компании Маргариты Васильевны и разговорами о днях сегодняшних: о дочерях (их у Рыкуниных две: Наталья 25 лет и Ника 18 лет, обе собираются посвятить себя музыке), о милых кошках, которых в квартире обитает двенадцать, - и всех их девочки находили на улице, лечили, мыли и оставляли жить у себя.

Говорили о Московском кукольном театре, в котором работает Маргарита Васильевна, о том, что после долгого перерыва этот театр открывает, наконец, свои двери для зрителей.

На прощание мы пообещали друг другу держать связь через интернет, и, конечно же, я приглашала всех в гости – на историческую родину, в Ростов. Николай Николаевич провожал меня до двери. В свои 93 года он остается настоящим джентльменом.

Я надеюсь на новые встречи, надеюсь написать полную и подлинную историю семьи Рыкуниных.

З. Г. Краузе. Опубликовано: «Ростовская старина», N 144. 28.04.2009.

Продолжение следует.

У каждой из вещей, хранящихся Ростовском музее — свой путь в его собрание. Многое подарено и закуплено, немало появилось в послереволюционное время из упраздненных церквей и монастырей, национализированных дворянских усадеб и купеческих домов. Есть ожидаемые поступления из археологических раскопок и совершенно неожиданные, случайные находки.

Такой находкой являются письма Константина Николаевича Мальгина, и история их появления в музее известна мне из первых уст. Две подружки нашли их в сундуке, пылившемся на чердаке д. № 12 на ул. Коммунаров, среди старинных вещей и фотографий. А 3 февраля 1974 г. жительница дома Анна Ивановна Кузьмина принесла эти письма в музей. Они ждали своего часа три десятилетия. В 2005 г. в XV выпуске «Сообщений Ростовского  музея» вышла небольшая статья О. Г. Киселевой «Письма купецкого сына Константина Николаевича Мальгина». Эту статью прочитал мой хороший знакомый, москвич В. А. Селиванов. Имея ростовские корни, серьезно интересуясь историей купечества Ростова, он попросил меня поискать среди писем К. П. Мальгина посланий А. П. Селиванова, хозяина предприятия, у которого тот служил, и который приходится самому Владимиру Арнольдовичу прапрадедом. И вот я держу в руках толстую тетрадь писем Константина Николаевича, посланных из Петербурга в позапрошлом веке друзьям, жене, родным. Точнее – не писем, а копий с них, аккуратно подобранных и переплетенных. Читаю – и погружаюсь в 1891 год. Интересное, занимательное и познавательное чтение! Эти письма и их автор заслуживают пристального внимания и серьезного исследования, тем более, что имя его мне уже известно в связи с изучением истории рода Мальгиных.

К. Н. Мальгин (1859-?) не был «купецким сыном». «Купецкий сын» - это человек, занимающийся торговлей или предпринимательством на семейные средства, но не являющийся главой этого дела. К. Н. принадлежал к сословию потомственных Почетных гражданин и собственной коммерции не вел. Есть данные, что до 1890 г. он служил в армии – был «запасным унтер-офицером 4-го драгунского полка». Женившись, поступил работать приказчиком к купцу А. П. Селиванову. При этом Константину Николаевичу пришлось переступить через все свое самолюбие. Род Мальгиных в свое время входил в ростовскую купеческую элиту, был богат и уважаем. А он, внук состоятельных Петра Васильевича Хлебникова (по линии дочери Глафиры Петровны) и Андрея Абрамовича Титова (по линии дочери Анны Андреевны), был вынужден служить у какого-то Селиванова! По иронии судьбы, отец этого самого Селиванова служил в приказчиках у деда Мальгина — П. В. Хлебникова. Времена изменились, роли переменились. Гордость К. Н. уязвлена, и он как-то снисходительно и свысока отзывается о хозяине – «патроне» в своих письмах.

Письма эти написаны очень красивым почерком, и это почерк самого автора. Константин собственноручно копировал собственные послания при помощи копировального пресса, который имелся в его петербургской квартире. Иначе как бы попали в одну тетрадь письма, отосланные им г-же Гильденманн в Америку, брату и жене в Ростов, тестю на Урал? Вообще в те времена было принято хранить черновики документов, но К. Н. имел возможность пользоваться тогдашней новейшей техникой. Да и представить невозможно, что свои личные письма человек дал бы переписывать кому-то постороннему.

Значение писем К. Н. Мальгина заключается в том, что они связывают нас минувшим временем и помогают многое представить и понять. Можно сколько угодно рассуждать о менталитете прошлого, но без подобных документов все будет виснуть в воздухе. А тут перед нами — живой человек, несущий ценности своего времени. Глава семьи, мужчина. Что значило тогда – быть мужчиной и главой семьи? Письма позволяют это понять очень доходчиво. Константин Николаевич ощущает полную ответственность за своих избранницу и семью, за их духовное и телесное здоровье, нравственность, материальное благосостояние. «…Я теперь человек женатый < … >, живу я по всем правилам религии, закона и общественного порядка и строя».

К. Н. искренне любит свою жену Надежду Евграфовну, опекает ее во даже в мелочах, поучает: «Живи со всеми в мире и согласии, старайся всех уважить, и всегда будешь первое лицо».

Он трепетно относится к сыну Володе (род. 1891) и дочери Вере (род. 1894), их воспитанию: «Дорогая Надя! < … > Старайся побольше быть с Волей, все хороши к нему, а все ж родная мать, та для него дороже. Выкинь из головы ту мысль, что ты начинаешь не любить его, Боже тебя сохрани от этого! Как его, так и Веру люби, горячо люби, это есть наша общая плоть, и Господь их любит, и сказал «в них есть Царствие Божие». А что они иногда шалят, то верно: трудно управлять ими и собой в это время, а возьми мой совет такой: если Володя шалит, то накажи его. А потом немного погодя, когда поуспокоится – приласкай его и поцелуй, у тебя сердце-то и отойдет, оно не камень. А Верочка доставляет большое удовольствие, как говорит пословица «Дай Боже в хороший час сказать, в худой промолчать». Все ей любуются: чистая красавица, веселинькая, полнинькая, по ночам очень покойна, одно слово  ангелочик».

Я процитировала только три письма. Всего их 231, и каждое добавляет пусть небольшую, но все же новую черточку к облику их автора.

Как эти письма оказались в Ростове? Можно предположить, что Константин Николаевич привез их сюда сам, переехав на родину из Петербурга, или кто-то из родных сохранил, как дорогую память.

В одном из своих писем 1895 года к брату Петру Николаевичу г. он сетовал: «…вот сын меня допекает, шалости на каждом шагу, да это все бы ничего, если бы слушался, но вот беда – упрям! Ни ласка, ни побои, ни стыд, ничто не действует, - вполне сознаю, что у него мой характер, но не придумаю, как бороться с ним…».

Я очень ярко видела Мальгиных-деток, они стояли перед глазами, как живые.. И очень хотелось узнать, что же с ними, упрямым «вольницей» Володей и красавицей Верочкой сталось?

И я получила желаемые сведения. Но они меня не обрадовали.

«Мальгин Владимир Константинович. Род. 1891 г. в СПб. Проживал в Игарке. Начальник метеорологический службы в Главном управлении Северного морского пути. Арестован 09.10.1937. Обвинение в III. Приговорен 23.05.1938. Комиссией НКВД и прокурором СССР к ВМН. Расстрелян 27.-7.38. в Красноярске. Реабилитирован 07.03.1958. ВТ СибВО (П-9043)».

Вера Мальгина, которая уже в детстве обещала стать красавицей, полностью оправдала надежды родителей. Она действительно была очень хороша собой. Фотографию Веры взяла себе одна из девочек, нашедших письма, из-за удивительной красоты запечатленной в гимназическом платье девушки.

Она скончалась 16-летней, 15 марта 1912 года. Поминовение «новопреставленной девицы Веры Мальгиной» было заказано Александрой Федоровной Мальгиной, дальней родственницей, в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре.

Если очень повезет, я увижу фотографию Веры. Мне обещали.

Но о том, что случилось с ее семьей, мы не узнаем никогда.

Все ушло. Остались только письма К. Н. Мальгина и отраженные в них картины может быть, самого счастливого времени его жизни.

Е. Крестьянинова. Опубликовано: «Ростовская старина», № 144. 28.04.2009.

Речь в предлагаемой статье пойдет о доме № 18 по ул. Ленинской. В обращенной к улице части он имеет два этажа, нижний из которых каменный (кирпичный), второй – деревянный, в дворовой же части оба этажа каменные.

Первое здание на месте интересующего нас дома появилось в начале XIX века. В 1836 и 1849 годах оно принадлежало ростовскому купцу Козьме Никитину сыну Кузнецову. В источнике 1836 г. следующим образом описано его недвижимое имущество: «Ростовского купца Косьмы Никитина Кузнецова деревянной на каменном фундаменте дом с каменным на дворе флигелем и прочим деревянным надворным строением и землею». К 1863 г. дом перешел во владение к ростовскому купцу Александру Кузнецову. В следующем 1864 г. дом стал принадлежать наследникам последнего. В 1865 г. тот же дом получил в полную собственность, очевидно, один из указанных наследников ростовский купец Иван Кузнецов, владевший им до 1874 г. При этом описание его домовладения почти не изменилось по сравнению с 1836 и 1863 годами: «На каменном фундаменте деревянный флигель с строением и садом». Правда, как видим, исчезло упоминание о каменном надворном строении. Сходное описание дома относится к 1874 г.

В следующем 1875 г. интересующее нас здание было описано совершенно иначе: «Флигель низ каменный верх деревянный с строением и садом, купца Ивана Кузнецова». Данное описание вполне соответствует передней обращенной к улице части дошедшего до нас дома № 18. Следовательно, датой сооружения этой его части следует считать 1875 г. Возможно, дворовая двухэтажная часть рассматриваемого здания включает в себя элементы, возникшие еще в первой половине XIX в.

В 1877 г. дом перешел в собственность от Ивана Кузнецова к «царскосельскому» купцу Николаю Кузьмичу Кузнецову, который владел им до 1888 г. В следующем 1889 г. дом стал принадлежать купцу Ивану Алексееву Яйцову, «он же Фуртов». Он являлся хозяином дома до 1917 г. В советское время дом был национализирован. О каких-либо капитальных перестройках здания в последующее время документы не сообщают.

А. Мельник. Опубликовано: «Ростовская старина», № 144. 28.04.2009.

Казалось бы, за долгие годы существования Ростовского музея все уже изучено, описано, издано, но вот,  поди ж ты, неожиданно открывается что-то новое, в виде хорошо забытого старого! Так случилось и недавно.   Работая с уже хорошо изученной коллекцией  «Чертежи, планы, карты», я обнаружила два  интересных чертежа с планами города и кремля,  которые не попали в поле зрения исследователей.

После тщательного рассмотрения стало понятно, что это конец какой-то  книги. И действительно, в научной библиотеке музея А. С. Юревич сразу же нашла брошюру А. Соколова «Город Ростов и его уезд»  (Опыт пропедевтического, т.е. предварительного, курса географии для местных училищ), изданную в Ярославле в 1881 году, в типографии Губернской Земской управы. На последней странице издания было написано, что недостает несколько страниц, а те чертежи, что я держала в руках, и есть 6 страниц из отсутствующих!

План кремля на чертеже (в ХIХ веке кремлем называли центральную часть города, окруженную земляными валами) интересен тем, что на нем указаны торговые ряды, место расположения которых до сих пор было неизвестно современным исследователям и ростовцам.

Проследуем же за автором по старинному кремлю-городу: «Если взойдем в кремль в проход со стороны каменного моста, то на правой стороне увидим нежилое помещение — бывшие казармы; рядом с ними — здание городского училища; На левой стороне — аптека, частные дома и дом соборного причта. Напротив этого здания расположена древняя митрополия, окруженная высокою каменной стеной, со многими башнями. Если войдем в ворота этой стены, находящиеся против того же моста, направо увидим церковь Иоанна Богослова, а налево церковь Одигитриевской Божьей Матери.  Далее направо — древний митрополичий дом, ныне отстроенный для духовного училища; налево — ворота,  ведущие к кафедральному собору, а над этими воротами — церковь Воскресения Христова. Идя по прежнему направлению, у выходных ворот справа увидим прежнее здание духовного училища. Выйдя из этих ворот, на левой стороне увидим гостиный двор, а направо ряды деревянных лавок; далее идет безымянная площадь, которую назовем Рождественскою, т.к. на ней находится Рождественский монастырь. Из зданий на этой площади замечательны: здание, в котором помещаются городская управа, ремесленная управа, общество взаимного страхования от огня и общественный банк; другое здание,  в котором помещаются земская управа и съезд мировых  судей; третье — полицейское управление и пожарное депо с каланчою, а рядом с ним  почта. В очень близком расстоянии от почты, в переулке – телеграфная станция. Женская прогимназия находится против женского монастыря.

Войдем теперь в кремль у церкви Исидора Блаженного. На правой стороне увидим церковь, а прямо тянется улица, тоже безымянная. На этой улице находятся направо мясные лавки, здание, в котором помещаются  3 приходских училища, железный ряд; налево – общественный клуб, приготовительные классы женской прогимназии и мучные ряды».

Знакомьтесь, сравнивайте, узнавайте…

А. И. Зякина, хранитель. Опубликовано: «Ростовская старина», № 144. 28.04.2009.

Первые славяне, судя по археологическим данным, появились на будущей Ростовской земле в первой трети 10 века. Их привлекали, в первую очередь, богатые пушным зверем леса и реки, населённые бобрами. Полученную добычу можно было удачно продать, ведь пушнина очень высоко ценилась на Востоке и в Западной Европе.

Не случайно на поселениях этого времени (в том числе и в ранних слоях Ростова) археологи находят большое количество самых разнообразных бус и россыпи бисера, а иногда и серебряные арабские монеты – свидетели торговой активности. Но пришли славяне не в дикую пустынную местность – побережье озера Неро было плотно освоено финно-угорским племенем меря, которое к 12—13 векам растворилось в массе пришлого населения. О том, насколько тесными были контакты мери и первопоселенцев славян, говорит большое количество названий, которые нельзя объяснить из славянских языков. Все они хорошо знакомы ростовцам: Неро, Пужбол, Шурскол, Деболы (Деболовское), Варус, Ишня, Векса, Шула, Кучебеж, Сара – список можно продолжать ещё очень долго. Мерянский язык не сохранился, но попытаться понять их смысл можно, изучив несколько «живых» финно-угорских языков, к примеру, марийский, вепсский и эстонский. Подобные названия в округе Ростова и Переславля изучает финская исследовательница Арья Альквист.

Славянские же названия, которые могли появится еще в 10—11 веках, до сих пор не выявлены и не изучены. А возможна ли вообще такая работа? К примеру, как отличить название 10 века от названия 16 века? Во многих случаях это сделать действительно затруднительно. Например, название Песошня (Песочное) могло появиться когда угодно (до 1629 г., когда оно было впервые зафиксировано).

Поэтому в первую очередь необходимо выявить названия, произошедшие от старинных славянских имен. Они начали выходить из употребления еще в 12 веке, а 15—16 веках встречались вообще очень редко. Сейчас их осталось очень мало (по сравнению наиболее распространенными греческими, латинскими или еврейскими – Александр, Алексей, Виктор, Дмитрий, Иван, Михаил,  и др.) – это мужские имена: Владимир, Борис, Владислав, Всеволод, Вячеслав, Ярополк, Ярослав и женское имя – Людмила). Имена Глеб, Игорь и Ольга, как известно, имеют скандинавское происхождение.

В эпоху раннего средневековья вариантов славянских имен было больше. Они, как правило, состояли из комбинации двух основ. Самыми распространенными были основы гост-, мил-, мир-, нег-, слав-: Гостинег, Изяслав, Мирогост, Мирослав, Миронег, Милослав, Мстислав, Переслав, Радогост, Ростислав, Святополк или женские Ростислава, Ярослава, Предслава, Звенислава, Верхуслава и др. Их было так много, что не все они попали на страницы летописей или других документов. Значительное их количество может быть восстановлено по названиям населённых пунктов.

А. Каретников. Опубликовано: «Ростовская старина», N 144. 28.04.2009.

Весной 1824 г. молодой протоиерей ростовского Успенского собора Андрей Тихвинский, недавно назначенный на эту должность, задумывает издать эстамп с видом храма для раздачи богомольцам.

В своем дневнике 15 мая 1824 г. он записал: “При посредстве камеры темной мной устроенной, будет сниматься вид собора с частию Архиерейского дома Василием Григорьевичем Юровым”. В. Г. Юров (1787—1854) - живописец, иконописец и финифтянщик, работал в Ростове по заказу церквей и монастырей. Он принадлежал к династии ростовских иконописцев, известной с середины XVIII в. и состоявших в причте Успенского собора. Сегодня имя В. Г. Юрова почти забыто, из его многочисленных работ сохранилось несколько листов архитектурной графики и два образка, исполненных в технике “по стеклу золотом”. Именно ему предстояло запечатлеть на бумаге изображение собора, используя при этом “камеру темную” или камеру обскура. Последний представляет собой прибор в виде ящика с небольшим отверстием в передней стенке, проходящие через отверстие лучи света от какого-либо предмета дают на противоположной стенке обратное изображение этого предмета.

17 мая протоиерей Андрей записал: “Юров делал первый опыт снимания вида с собора и ворот соборных с оградою. Есть надежда, что он может снять вид для эстампа, только надлежит избрать возвышенное место”. Вскоре место было найдено: “19 мая. Ходил на колокольню Всесвятскую и нашел удобным снимать с ней вид собора при посредстве камеры темной”.

Работа, вероятно, продвигалась медленнее, чем хотелось протоирею. 9 июня 1824 г. он записал: “Вид собора и дома для эстампов еще не отделан – но делается”. И, наконец, только в сентябре протоиерей занес в дневник копию прошения на имя ярославского владыки Авраама: “В честь собора и славу почивающих святителей в нем признаем нужным для раздачи Богомольцам по прилагаемому при сем виду собора и зданий Ростовского Архиерейского дома, снятому посредством темной комнаты (camera obscura) выгравировать медную доску и отпечатать тысячу эстампов, что будет стоить на нашей бумаге лучшего мастерства 400 рублей, а среднего 250 рублей”.

Художник, которому была заказана работа по гравированию сделанного В. Г. Юровым изображения собора – Алексей Агапиевич Осипов (1770—1850). Это превосходный московский гравер, работавший по заказу известных издательств, автор многочисленных гравированных портретов. Вид ростовского Успенского собора принадлежит к немногим в его творчестве видовым гравюрам. Здесь лаконично и точно изображены Успенский собор, архиерейский дом. Вверху два ангела держат икону Владимирской Богоматери, ниже на облаках ростовские святители Исайя, Игнатий и Леонтий. Под изображением пояснительный текст: “Видъ Съ северо-западной стороны Ростовскаго Успенскаго Собора, заложеннаго Ростовскимъ Княземъ Константиномъ Всеволодовичемъ 1213 года и церквей съ многими другими зданiями Архiерейскаго дома внутри огромной каменной ограды, построенныхъ Митрополитами Ростова Ионою Сысоевичемъ и Иоасафомъ Лазаревичемъ между 1652 и 1700 годами. Внутри собора находятся – Чудотворный Образъ Владимiрскiя Пресвятыя Богородицы и Св. мощи угодников Божихъ Св: Леонтiя подъ спудомъ. Исаiи и Игнатiя открыто. Изъ нихъ первый вел, вторый распространилъ, а третий созерцалъ въ возможномъ совершенстве Хрис: веру въ Ростове”.

Из 1000 отпечатанных А. А. Осиповым листов сейчас известны только два. Оба поступили в Ростовский музей в 1920-е гг. из частных собраний. К сожалению, местонахождение рисунка В. Г. Юрова, использованного А. А. Осиповым при работе, сейчас неизвестно.

Так, благодаря записи в дневнике о. Андрея Тихвинского удалось установить историю создания этого известного произведения с изображением Ростова. О его популярности свидетельствует и тот факт, что гравюра использовалась мастерами для создания эмалевых пластин. Так, например, во втором зале ростовского Музея финифти можно видеть пластину “Вид кремля города Ростова Великого Ярославской губернии”, сделанную именно по этой гравюре. Экспонируется пластина как работа неизвестного мастера. Между тем, сохранившиеся в музее документы позволяют точно установить имя ее создателя. Это “крестьянин Спаспесковской слободы А. А. Маринин”. Известно и ее происхождение, она поступила в музей из Ростовской Земской управы в 1918 г.

Задумав издать гравюру с изображением Успенского собора, о. Андрей Тихвинский сам творчески подошел к решению этой задачи и нашел чрезвычайно выигрышную для этого точку зрения. Не случайно приехавший в Ростов спустя почти 90 лет легендарный фотограф С. М. Прокудин-Горский запечатлел Успенский собор также с колокольни Всесвятской церкви.

На фото: А. А. Осипов. Вид с северо-западной стороны ростовского Успенского собора. 1825. Гравюра; С. М. Прокудин-Горский. Общий вид кремля с колокольни Всесвятской церкви. 1911. Фотография.

Т. В. Колбасова. Опубликовано: «Ростовская старина», № 115, 25.05.2004.

Хорошо известно о заботе, которой И. А. Шляков окружал В. В. Верещагина во время его пребывания в Ростове. Так, зимой 1888 г. художник, вместе с женой, останавливался в доме Апполинарии Александровны Храниловой, родной сестры И. А. Шлякова. Этот старинный двухэтажный дом, помнящий в своих стенах выдающегося мастера кисти, сохранился до наших дней (ныне Некрасовская, 16). Документально засвидетельствовано, что по просьбе художника И. А. Шляков заказывал рамы для его картин ростовским резчикам, в том числе, по рисункам самого Верещагина. Среди тех, кто выполнял эти заказы, был превосходный и высоко ценившийся не только в Ростове мастер М. Д. Левозоров, чьи рамы “обратили в Париже общее внимание изяществом и тонкостью работы”.

24 февраля 1888 г. В. В. Верещагин оставил в Книге посетителей музея следующую запись: “Уезжая из Ростова не могу не выразить моего мнения, что восстановление кремля и устройство в нем музей церковных древностей большое и истинно святое дело. Честь и слава устроителям Шлякову, Титову и проч[им].”

Еще раз Верещагин приехал в Ростов летом 1891 г. Он пробыл здесь не менее двух недель, употребив все это время, или какую-то его часть на работу все в той же церкви Иоанна Богослова на Ишне. О ее цели — “кое-что кончить в Ишневской церкви” - В. В. Верещагин кратко и не совсем определенно сообщал в письме к И. А. Шлякову. Видимо, речь идет о написании этюдов, или, скорее, о каких-то доделках в картине “На этапе. Дурные вести из Франции” из цикла “1812 год” (хранится в Государственном Историческом музее в Москве).

Здесь изображен Наполеон после бегства из Москвы, нашедший кратковременный приют в маленькой деревянной сельской церкви. В этом произведении Верещагин использовал давно и хорошо знакомый ему интерьер храма на Ишне. Работая над циклом “1812 год” художник в письме из Парижа от 26 октября 1890 г. обращался к И. А. Шлякову с просьбой помочь ему присылкой старинной одежды, “какую носили еще в начале столетия”. Ему требовался “армяк крестьянский или прикащичий желтого цвета”, “треух, т.е. меховая шапка”, “теплый поповский черный подрясник простой, подходящий деревенскому попу, непременно теплый, и камилавку — все это старое, грязное и теплое.”

Скорее всего, эти и другие просимые вещи, прежде чем попасть в качестве исторических аксессуаров в картины цикла, собирались Шляковым, главным образом, в Ростове и его ближайших окрестностях.

Дружеское участие Ивана Александровича в делах В. В. Верещагина простиралось до согласия наблюдать за строительством его дома на окраине Москвы, за Серпуховской заставой, когда тот в 1890—91 гг. длительное время находился в Париже. Он же заказывал мебель художественной работы для этого дома ростовскому столяру И. А. Комарову и резчику Е. Н. Базину.

Используя свою громкую известность и влияние, В. В. Верещагин зимой 1888 г. помог Ростовскому музею в пополнении коллекции, подобрав в Макарьевском Унженском монастыре и в городе Юрьевце на Волге пять икон, три картины маслом и другие предметы старины, которые были переданы в музей летом того же года. Из них к настоящему времени сохранились лишь две иконы, датируемые XVII в.: “Праотец Мелхиседек” и “Праведный Иов”. Экспонаты для музея В. В. Верещагин отбирал и позднее.

С другой стороны, будучи сам владельцем коллекции “русских древностей, выдающейся по художественному и историческому интересу”, художник пользовался помощью и участием Ивана Александровича в подборе вещей для собственного собрания.

И. А. Шляков тщательно хранил все, что было связано в его жизни с Верещагиным. До нас дошла недатированная фотография художника с дарственной надписью: “Ивану Александровичу Шлякову В. Верещагин”. Снимок сделан в Вене, скорее всего, осенью 1885 г. 

Среди вещей Шлякова, поступивших после его смерти в Ростовский музей, значился рисунок В. В. Верещагина — “изображение домика в русском стиле, сверху план 1го и 2го этажей домика”. Это был проект дачи, которую художник намеревался построить в Юрьевской слободе под Ростовом. К сожалению, местопребывание рисунка сейчас неизвестно, так как он был “исключен из состава коллекции” в 1952 г.

Летом 1891 г. произошла встреча знаменитого художника с работавшим в музее начинающим реставратором и иконописцем Петром Петровичевым, сыном крестьянина из деревни Высоково близ Ростова. Одаренный юноша привлек внимание В. В. Верещагина, и тот помог будущему живописцу получить образование в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.

Работа В. В. Верещагина в Ростове оставила заметный след в художественной жизни города. Об этом свидетельствует созданные им здесь произведения, связь с музеем и лично со И. А. Шляковым, заказы местным мастерам — резчикам, и тот вклад, который он внес в подготовку к открытию в 1898 г. при Ростовском музее “Ремесленного класса рисования, иконописи, резьбы и позолоты по дереву” - первого в городе художественного учебного заведения.

К сожалению, в нескольких современных публикациях содержатся ошибочные сведения, касающиеся пребывания Верещагина в Ростове и его сотрудничества со Шляковым. Так, в статье В. И. Вахриной, опубликованной в сборнике “История и культура Ростовской земли” в 1992 г., утверждается, что они якобы вместе отыскивали и отбирали для музея произведения древнерусского искусства, и, осуществляя совместные поездки с этой целью в разные города, обнаружили в Софийском соборе в Вологде и в Макарьев-Унженском монастыре Костромской епархии целый ряд древних икон. При этом автор статьи ссылается на хранящиеся в Ростовском музее архивные материалы за 1888 г. 

В соответствующем “деле” музейного архива действительно имеются документы, подтверждающие факты отбора Верещагиным предметов старины для музея не только в Макарьеве на Унже, но и в Юрьевце. Между тем, эти документы прямо свидетельствуют, что во время поездок художника в эти города И. А. Шляков находился в Ростове и получал от Верещагина письма с сообщением о сделанных находках и предпринятых шагах к их передаче в Ростовский музей. Основываясь на этих источниках, Е. В. Брюханова еще в 1993 г. в статье “Верещагин и Ростов” (сборник “История и культура Ростовской земли”), без указания на ошибку В. И. Вахриной, фактически опровергла ее утверждение о совместной поездке Верещагина и Шлякова в Макарьев и Юрьевец.

Однако десять лет спустя та же ошибка была повторена в предисловии к подготовленному В. И. Вахриной и Е. В. Гладышевой и недавно вышедшему в свет аннотированному альбому икон из собрания Ростовского музея. Не соответствует действительности и утверждение авторов альбома об участии В. В. Верещагина в находке И. А. Шляковым двух царских врат в Софийском соборе Вологды. И в этом городе они никогда вместе не бывали. Ошибочна также “местная легенда” о том, что во время своих приездов в Ростов В. В. Верещагин якобы останавливался в доме И. А. Шлякова на Ярославской улице (ныне Пролетарская, 46).

Однако, несмотря на эти досадные недоразумения, Ростов помнит о работавшем здесь знаменитом художнике и чтит его память. В начале нынешнего года ростовский художникм В. К. Золотайкин написал картину, изображающую дом, где В. В. Верещагин останавливался в свой приезд зимой 1887—1888 гг. - первая работа из задуманного цикла “Памятные места Ростова Великого”.

На фото: 1. Автограф В. В. Верещагина в Книге посетителей Ростовского музея; 2. В. К. Золотайкин. Дом А. А. Храниловой, в котором в 1888 г. останавливался В. В. Верещагин. Холст, масло. 2004 г. Собственность  автора.

Е. Ким. Опубликовано: «Ростовская старина», № 115, 25.05.2004.

13 апреля 2004 г. исполняется сто лет со дня смерти Василия Васильевича Верещагина (1842—1904). Выдающийся русский художник погиб во время русско-японской войны и погребен в морской пучине вместе с броненосцем “Петропавловск”. На рубеже 1880—90-х гг. его творческая жизнь была тесно связана с Ростовом. 29 декабря 1887 г. находившийся в зените славы и европейской известности, В. В. Верещагин приехал сюда и пробыл, с небольшим перерывом, до 24 февраля 1888 г. Ростов был первым пунктом в его творческой поездке в Ярославль, Кострому, Макарьев, Юрьевец.

Незадолго до того вернувшийся в Россию после длительных зарубежных путешествий, он был, по словам одного из историков искусства, “глубоко увлечен миром национальной старины, погружен в изучение древнерусского зодчества”. В этом “мире”, как писал сам художник, для него открылись не только “образцы труда, знания и искусства целых столетий”, но и источник, “способный питать современную художественную практику”. В Ростове его внимание привлек и Музей церковных древностей, располагавший интересной коллекцией предметов старины, прикладного искусства, разнообразной утвари.

Здесь же произошло знакомство Верещагина, переросшее в дружеские и деловые отношения, с одним из основателей и фактическим руководителем музея Иваном Александровичем Шляковым (1843—1919) - деятельным участником реставрации здешнего кремля, ученым-исследователем, действительным членом Императорского Московского археологического общества. Новый ростовский знакомый художника был хорошо известен среди современников и как гостеприимный хозяин, принимавший в музее и в своем доме на Ярославской улице многочисленных гостей города.

Почти два зимних месяца 1888 г., проведенные В. В. Верещагиным в Ростове, оказались весьма плодотворными. Тогда им были написаны картины “Улица в городе Ростове при закате зимой”, “Княжьи терема в Ростовском кремле”, три интерьера деревянной церкви Иоанна Богослова на Ишне. Эти произведения были представлены в апреле того же года на персональной выставке художника в Париже, а осенью – в Нью-Йорке.

Сейчас известно местонахождение лишь двух из этих работ. Они хранятся в Русском музее в Петербурге, по своим живописным качествам принадлежат к числу лучших его произведений и исключительно высоко оцениваются историками искусства. Картина “Иконостас церкви Иоанна Богослова на Ишне близ Ростова Ярославского”, по справедливому мнению искусствоведа А. К. Лебедева, “один из прекраснейших этюдов Верещагина зрелой поры его творчества. На нем изображен интерьер с уходящим вглубь полотна иконостасом, золочеными царскими вратами изумительной древней работы, подсвечниками и иконами, освещаемыми сбоку.

Этюд очень красив. В нем с исключительными мастерством и убедительностью передано пространство, воздух, игра золотых и серебряных, переливающихся и искрящихся на свету предметов, их рельефность, материальность. Строгий рисунок, четкая перспектива, лежащие в основе этюда, дают возможность прочитать каждую деталь, каждую мелочь на полотне. Этюд при этом не несет отпечатка сухой, скучной графичности. Наоборот, свободная, легкая, смелая манера письма, приглушенные, сдержанные, но горящие на свету краски дают этюду аромат неповторимого артистизма и эстетического обаяния”.

Второй интерьер того же храма “отличается, при внешней скромности сюжета, большими достоинствами, высоким мастерством исполнения… По мастерству передачи света, воздуха, пространства, по красоте цветовой лепки предметов, по общей гармонии красок, выдержанных в теплой гамме, этюд заслуживает высокой оценки”. И сам В. В. Верещагин относил эти и другие работы “русской серии” 1888 г. к “мастерскому периоду” своего творчества.

И. А. Шляков был, безусловно, не единственным, но едва ли не первым из ростовцев, кто имел возможность ознакомиться с этими выдающимися произведениями прославленного мастера. Скорее всего, именно он указал впервые приехавшему в Ростов Верещагину на деревянный храм 1687—1689 гг. в окрестностях города, одну из главных здешних достопримечательностей, поскольку деревянная церковная архитектура входила в круг тогдашних научных интересов Шлякова — незадолго до знакомства с художником Иван Александрович обращался к этой теме в своих публикациях.

По свидетельству современника, И. А. Шляков показывал Верещагину собственные рисунки, и они вызвали “одобрение знаменитого художника”. Существует даже “совместное” их произведение — рисунок проекта иконостаса, сделанный Шляковым и “расцвеченный” акварелью Верещагиным (Мельник А. Неизвестное произведение художника В. В. Верещагина. “Ростовский вестник”. 29 января 1999 г.).

В своих письмах В. В. Верещагин, критикуя отдельные, по его мнению, художественные недостатки некоторых шляковских работ, вместе с тем, заинтересованно поддерживал перед ярославским губернатором А. Я. Фриде так и не осуществленный проект росписи Белой палаты Ростовского кремля, который был разработан Иваном Александровичем в 1886—1888-х гг. Рисунки И. А. Шлякова сейчас можно увидеть в Белой палате Ростовского кремля на выставке, посвященной 160-летию со дня его рождения.

На снимках: 1. В. В. Верещагин. Фотография 1885 (?) г., подаренная И. А. Шлякову. Ростовский музей; 2. В. В. Верещагин. “Иконостас церкви Иоанна Богослова на Ишне близ Ростова Ярославского”. 1888 г. Русский музей.

Е. Ким. Опубликовано: «Ростовская старина», N 114, 30.03.2004.

Скорее всего, исконные ростовцы не замечают, сколь образен и сочен местный говор. Зато он не обойден вниманием исследователей. Первый, пусть очень краткий, словарь местных слов и выражений был опубликован в статье “Особенности ростовского наречия”  (газета “Ярославские губернские вести”, 1868).

В 1902 г. вышла книга “Сборник материалов для изучения Ростовского (Яросл. губ.) говора”, автор которой, учитель Ростовского городского училища В. Волоцкий провел достаточно серьезное исследование местной лексики. С тех пор прошло более века; многое из им записанного исчезло из обихода, но взамен в ростовском разговорном языке появились новые слова и выражения, придающие ему яркость, самобытность и выразительность. В течение 10-ти лет я их просто записывала из повседневной речи ростовцев. В результате получилось что-то вроде коллекции, некий свод-словарь, который и предлагается вниманию читателей “Ростовской старины”.

Бабyшка – чужая старушонка (с оттенком пренебрежения)

Бадeйка – ведро

Балдaнить – нудно стучать

Басeйка – водоразборная колонка

Бастыл(р)ка – нижняя толстая часть стебля лука

Бастaнить – скандально чего-то требовать

Бильчинка – тоненькая реечка, планка

Бобышка – некрасивая небольшая выпуклость

Валaндаться – делать что-либо медленно

Взворопятить – взгромоздить что-то несуразно

Взрезь – наравне с краями

Выворокаться – сильно испачкаться

Вязёнка – вязаный платок

Галдарeя – подсобное помещение в доме

Даг-да! – трансформер от “так да” – согласие, поддакивание

Дедyшка – посторонний старик (с оттенком пренебрежения)

Дерёт те горой – надо же! эк тебя! да чтоб тебя!

Дресвa — опилки

Дрожaлка – слой желе над студнем

Дрягaться – слоняться без дела (производное: задрыга – никчемный человечишка)

Дюдя – любимый “дедушка

Ёрить – тратить зря деньги

Жарёха – блюда из каких-либо жареных продуктов

Заклёкнуть – быть затянутым землей так, что не взойти

Запсaть – положить что-либо так, что нельзя найти

Запсeть – загнить

Захабaина – открытое пространство (на льду, на воде)

Зачичереветь – захилеть

Коврятаться – изображать из себя

Кожилиться – надрываться

Колготиться — суетиться

Ко прахaм! – иди куда подальше!

Кулдыхaться – торопиться, вертеться

Кулемeсить – вести себя не как положено

Кухнaть – мучить, унижать

Меледить – мельчить

Моргoтный – отвратительный

Мoрготь – дрянь, гадость

Морнoй – плохо кушающий

Мулeть – маяться

Мурцoвка – еда из хлеба, воды, соли

Мyскурное (дело) – неприятное, требующее затрат времени и сил

Мухрило – грязный, запущенный мужичонка

Нагарyстеть – надоесть

Нагвaздать – залить водой

Назавёрсток – напоследок

Нананику — наизнанку

Напрyдить – намочить в штаны

Напурить – то же самое

Нарахaть – испугать

Невзoшлый – невзрачный

Нерёта – невод

Непырaтенький – плохонький

Нюнить – распускать слезы понапрасну

Огоревaть – устроить какое-либо дело

Опoйки – пьяницы

Отавлeть – потерять радость жизни и человеческий облик

Пaдера – дрянь

Пaзерный – плохой, противный

Пaмрочный — замороченый

Перекрятывать – передразнивать

Перевдeться – быстро переодеться

Пихотный — крошечный

Перепускaть – пропускать кого-либо в очереди вперед себя

Подaйся! – отойди!

Пононo – бесформенная одежда

Пoторошный – суматошный, суетливый

Приклудница — придумщица

Прилабyниваться – подговариваться, ласкаться

Примoрчивый – разборчивый (в еде)

Припастись — подготовиться

Причередить(ся) – привести(сь) в порядок

Растопыра – неловкий

Сбедить – устроить беспорядок

Сгoглить – что-либо ловко устроить

Сeнчик – лук на посадку (2-го года)

Скособeнить – свернуть что-либо на сторону, испортить

Скрипyчка – картофельный крахмал

Солодaшки – грибы на засолку

Стибулять – шить наспех, кое-как

Стоныга – вечно всем недовольный человек

Стукарeзнуть – сильно ударить

Тарнaва – водоросли на озере

Тeльный – упитанный

Топыриться – сопротивляться

Третeни – позавчера

Тyхманка – голова (дурная)

Тяпeть – выпрашивать

Угрудeть – перепреть

Ужарeть – перегреться

Улькнуть – свалиться в воду

Ухaнькать – испортить

Хабaлка – распущенная женщина с грубыми манерами

Хлызить – жульничать (в игре)

Хмыстaть – носиться туда-сюда без толку

Холст – половик-дорожка

Чепыргa – сорный кустарник

Чехвoстить — ругать

Чихвaлиться – горделиво, хвастливо что-либо демонстрировать

Чувырла – грязный, неряшливый человек

Шамбeрить – ничего не делать

Шугa – пластинки льда, плавающие в воде

Ягaрма – злобная, жестокая женщина

Е. Крестьянинова. Опубликовано: «Ростовская старина», № 115, 25.05.2004.

Из дневника протоиерея Андрея Тихвинского

Дневник протоиерея Ростовского Успенского Андрея Тихвинского (1788 – 1867) - интереснейший документ, известный с середины XIX в., ставший предметом изучения историков, послуживший основным источником для биографов протоиерея. Однако, в основном, исследователей привлекала церковная, приходская жизнь, которой действительно принадлежит наиболее значительная и весомая часть дневниковых записей. Между тем, на страницах дневника, который он вел на протяжении почти 40 лет (с 1820 г., времени определения его на должность протоиерея собора), можно найти чрезвычайно интересные сведения о посещении Ростова известными издателями, архитекторами, художниками в середине XIX в.

21 декабря 1849 года протоиерей сделал следующую запись: “…был в Ростове издатель книги под названием “Русская старина” Алексей Александрович Мартынов (1820—1895. Московский археолог издатель “Русской старины в памятниках церковного и гражданского зодчеств”); осматривал и описывал присланную к собору из архиерейских церквей – церковь Иоанна Богослова. Я подал ему мысль предположить для объединения исторических событий три церкви во имя Иоанна Богослова: одну на месте, где был идол Велес, и где ныне Авраамов монастырь; другую в Ростовском Архиерейском доме, где ныне находится каменная Иоанна Богослова церковь и где мог быть упоминаемый графом Толстым Иоанновский монастырь, и где могла быть церковь Иоанна Богослова, из которой перенесены были мощи святителя Леонтия после пожара; третью на месте встречи преподобного Авраамия с Иоанном Богословом на реке Ишне, в селе Богословском. Он имел печатный экземпляр, где описана сия церковь еще прежде Иваном Михайловичем Снегиревым и рисунок сей церкви с западной стороны, отпечатанный (ил. 1). Преосвященный Евгений, архиепископ Ростовский и Ярославский, у которого был Г. Мартынов, на листе печатном, где описывалась история преподобного Авраамия, написал: “Прошу Ростовского протоиерея Андрея показать все примечательное в Ростовском Архиерейском доме Его высокоблагородию Г. Алексею Алекс. Мартынову 1849 года Дек 20 дня”. Нельзя подивиться, как Господа описатели древностей Ростовских скоро делают свое дело. От этого происходят неминуемые погрешности. Надобно почитать все изданное в свет о Ростове, и ежели что найдено неисправно написанным, исправить. Спасибо, за то, что есть усердие к сохранению древностей”.

О посещении Ростова профессором архитектуры, директором Дворцового Архитектурного Училища Федором Федоровичем Рихтером (1808—1868) с учениками в июле и августе 1849 года протоиерей записал: “…списывали копии с иконного стенного письма во всех Ростовского дома церквях, Воскресенской, Богословской и Спасской со всем тщанием и отличным искусством; при том делали для плана измерения и самый план, и дело сие окончили превосходно”.

В марте 1852 г. Ф. Ф. Рихтер обратился с просьбой в письме к протоиерею, также переписанном в дневник: “Ваше Высокоблагородие! Его Императорское Величество Великий Князь Николай Николаевич приказать мне соизволили, чтоб я узнал от Вас 1) Существуют ли в Спасской церкви, что на Сенях в Ростовском Кремле царские двери и где оные хранятся? 2) В особенности замечательны ли они по красоте и искусству своему? Что предварительно знать необходимо при постройке подобной церкви в С.-Петербурге…”.

“Ваше Высокородие Милостивый Государь Федор Федорович! - пишет в ответном письме протоиерей А. Тихвинский, - …честь имею отвечать Вашему Высокоблагородию что 1) Оные царские двери, хоть и в очень ветхом состоянии, но доселе существуют и могут еще служить вместо оригинала искусному живописцу для скопирования; хранят же оные в Воскресенской церкви в том же Ростовском Кремле и 2) Так же по красоте и искусству своему, каковое токмо свойственно иконам греческого письма, немного уступают другим образцам в том же роде, находящимся в Ростовском Успенском соборе…”.

Подробно описано в дневнике посещение Ростова московским живописцем Д. М. Струковым (1828 –1899). “1857 14 марта, - пишет протоиерей, - Дмитрий Михайлович Струков, придворный художник, путешествующий с билетом от министра Императорского двора, с предложением, что епархиальное начальства доставляли ему средства видеть древности; для снятия рисунков с чудотворных образов, перспективных видов внутренностей храмов, внешности их и пр. для издания журнала живописного Русской святыни.

1857 марта 16 дня. День употреблен для сопровождения Г. Дмитрия Михайловича Струкова к Хлебникову, в Яковлевский монастырь, снова к Хлебникову. Этот художник имеет отличные способности в живописи. Делает наружные виды древних церквей и внутренние. Списывает копии с древних редких икон, пишет портреты; предполагает, с следующего года издавать журнал – Русской святыни. Сего 16 числа в субботу он предложил протоиерею Андрею Тихвинскому позволить для памяти и знакомства снять с себя портрет и очень удачно выполнил свое предложение к удовольствию и признательности протоиерея. Так же снял портрет с Яковлевского архимандрита отца Поликарпа. Сии памятники его искусства остались в Ростове; они будут ему служить во свидетельство его отличных способностей к сему делу. Он имеет жалованный от Государя императора перстень. Сего числа в 9 часов вечера после легкого ужина у протоиерея отправился на свою квартиру в Москву с многими приобретениями своих трудов – с видами святыми Собора, Яковлевского, Петровского и Девичьего монастырей… Записал найденные им иконы в соборной ризнице – Владимирскую, Тихвинскую и Николая Чудотворца с Чудесами и предлагал, что бы были вычищены и поставлены в соборе на видное место”. К сожалению, в настоящее время неизвестно местонахождение ни одного из исполненных в Ростове Д. М. Сруковым произведений.

Благодаря дневниковым записям протоиерея Андрея Тихвинского стало известно, что литография “Кремль, или бывший Архиерейский дом” исполнена по его заказу. “Сего июля 1849, - пишет он, - были в соборе Донской архимандрит Феофан и Яковлевский Поликарп. При посещении я дарил архимандритов видами Ростовского Архиерейского дома, отпечатанными в Москве и присланными с книжкою ко мне в числе 200 экз. графом Михаилом Владимировичем Толстым”.

Посещение Ростова с его многочисленными памятниками архитектуры явилось отражением интереса к древнерусскому зодчеству в России в это время.

На снимках: 1. Церковь Иоанна Богослова в Ростовском кремле. Литография. Середина XIX в.;

2. Кремль или бывший архиерейский дом. Литография. Середина XIX в. (репродукции А. Нестеренко).

Т. Колбасова. Опубликовано: «Ростовская старина», № 114, 30.03.2004.

Это почти забытое в советские времена слово обретает сейчас новую жизнь. Русская благотворительность имеет свои давние традиции и высокие примеры, воплощавшие религиозные представления о бескорыстной помощи ближним как деле, угодном Богу. В Ростове Великом благотворительность была когда-то важной составляющей общественной, экономической и культурной жизни города. В ней принимали участие представители всех сословий и, главным образом, купечество. Этим людям, заслужившим благодарную память потомства, как и современным продолжателям благородного их дела, посвящается постоянная рубрика “Ярмарки”.

Когда осенью 1809 г. крестьянин Ростовского уезда села Поречья Иван Федоров сын Королев, получив вольную от своего барина — графа Владимира Григорьевича Орлова, перебрался на жительство в Ростов, он и помыслить не мог, сколь много добрых дел суждено будет совершить в этом городе его сыновьям. Впрочем, никаких сыновей у него в ту пору не было еще и в помине. Пока что имелась у тридцатисемилетнего Ивана Королева совсем юная, семнадцати лет от роду, жена Александра, да названная тем же именем маленькая их дочка, а также добытый усердными трудами внушительный для крепостного крестьянина капитал в восемь тысяч пятьдесят рублей.

С ним он и записался в третью гильдию ростовского купечества. Происхождение этого капитала осталось загадкой. Скорее всего, чтобы скопить такие деньги, поречане Королевы, быть может, и не в одном поколении, занимались, помимо сельского хозяйства, торговлей.

В 1821 г., уже в Ростове, у супругов Королевых родился сын Всеволод, а через три года появился на свет еще один наследник и продолжатель отцовского дела — Евграф. Сведения о судьбе братьев за долгие последующие годы утрачены. Известно лишь, что оба покинули Ростов и в 40-х гг. обосновались в одном из богатейших торговых городов Сибири — Томске. Здесь старший из них, Всеволод Иванович, занимался оптовыми поставками чая и сахара. Его деловые интересы, как и у многих в Сибири, были ориентированы на приграничную торговлю с Китаем. Евграф Иванович держал оптовые винные склады и так называемые “ренские погреба”, в которых отпускались виноградные вина, главным образом, дорогие иностранные. Имел он собственный винокуренный завод. Занимался и банковскими операциями.

Успешная деятельность братьев приумножала их капиталы. Соответственно увеличивался и вклад Королевых в дела благотворительные. В Томске до сих пор помнят о создании ими в 1874 г. на собственные средства детского приюта и ремесленного училища, об учреждении в 1891 г. Городской богадельни “для престарелых и увечных мужчин”. Большим культурным событием в жизни Томска было открытие в 1885 г. первого в городе театра, построенного Е. И. Королевым.

Живя и работая в Сибири, братья сохраняли тесные связи с Ростовом. Еще в 1866 г. Всеволод Иванович “записался в Ростовское купечество”, в 1 гильдию, имея, очевидно, какие-то деловые на то основания. Его брат становится членом-распорядителем основанной в Томске фирмы ”Ростовское Товарищество”. Роль этой фирмы в экономических связях двух городов — интересная тема для исторических исследований. Сейчас гораздо более известно о щедрой благотворительности, осуществлявшейся Королевыми в Ростове Великом. Искусствовед Т. В. Колбасова, изучая хранящиеся в Ростове живописные портреты братьев Королевых, собрала и опубликовала сведения об этих незаурядных людях.

В последнее время обнаружены новые архивные документы.

Оба брата были удостоены званий потомственных почетных граждан Ростова и пожизненных попечителей здешнего музея, но справедливость требует упомянуть, что основные расходы на благотворительность в родном городе легли все же на плечи Всеволода Ивановича. И сам он, если не жил, то время от времени подолгу бывал в Ростове, принимал непосредственное участие в здешней общественной жизни, в частности, в заседаниях местного Общества взаимного страхования.

Как и в Томске, в Ростове все началось с оказания помощи тем, кого называют сейчас “незащищенными слоями населения”. В 1879 г. от Королевых поступил вклад в 3000 р. на создание при ростовской Земской больнице особого корпуса “для престарелых и больных женщин”. Традиционные для купеческой благотворительности устроение и украшение церквей проявится в пожертвовании Всеволодом Ивановичем в 1881 г.

на эти цели 450 р. ростовскому Петровскому монастырю. Им же, вместе с братом, Евграфом Ивановичем, будет, по словам А. А.Титова, “положено начало великому делу восстановления и устройства в 1883 г. Ростовского музея церковных древностей”. Документы свидетельствует, с какой охотой и превышающей просимое щедростью откликнулись тогда братья Королевы на запрос устроителей музея, “не пожелают ли они принести посильную жертву” “на обновление” древней Белой палаты Ростовского кремля. При заявленной реставрационной смете в 3500, они прислали 4000 р., ”причем просили возобновление сделать как можно основательнее, присовокупляя, что, если денег не достанет, то они готовы прислать еще 2000 руб.” При крайне экономном и щепетильно осмотрительном расходовании этих средств (отчеты велись с точностью буквально до копейки), денег, действительно, “не достало”. Тогда из Томска было прислано на продолжение работ, вместо обещанных двух тысяч, 2450 р. Благодаря щедрой помощи “ростовско-томских”, как их иногда называют, купцов Королевых, была возобновлена Белая палата кремля, где был размещен и торжественно открыт 28 октября 1883 г. Ростовский музей церковных древностей, одно из первых в России подобных культурных учреждений.

В 1893—1894 гг. Всеволод Иванович Королев полностью обеспечивает реставрацию здания, икон и настенных росписей кремлевской церкви Спаса на Сенях, предоставив 12600 р. В 1896 г., “желая —  по собственным его словам, восстановить из развалин Ростовский Иерарший Дом, как дорогой памятник родной старины, он, Королев, жертвует из своих средств на реставрацию этого памятника деньги 2700 руб.” Этот вклад целиком покрыл расходы на восстановление древних палат, примыкающих к Водяной башне кремля. Согласно итоговому официальному отчету, “вся пожертвованная братьями Королевыми денежная сумма на восстановление памятников Ростовского Кремля представляет сумму 21750 рублей”. Архивные документы позволяют проследить еще два вклада Всеволода Иванова Королева на общую сумму в 1300 р. на текущие расходы Ростовского музея. Вклад братьев по двум статьям расходов составил свыше 26000 рублей.

Чтобы оценить масштабы этой благотворительной помощи, достаточно сказать: она превышала десятилетнюю (!) субсидию от Министерства финансов Российской империи, которую музей позже станет получать по решению Государственной Думы. Вклад Королевых составляет почти четверть всей суммы многочисленных частных пожертвований, потраченных в 1880—1890-х гг. на тогдашнюю полную реставрацию Ростовского кремля.

Посетив Ростовский кремль, зайдите в кремлевскую церковь Спаса на Сенях. Всмотритесь в знаменитые ее фрески — замечательные творения живописцев XVII столетия. Обратите внимание на мраморную памятную доску на южной стене храма с вырезанной старинной вязью надписью: “В лето от Рождества Христова 1893 при державе благочестивейшего Государя Императора Александра Александровича по благословению Высокопреосвященнейшего Ионафана архиепископа Ярославского и Ростовского сей древний храм во имя Преображения Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, именуемый на Сенях, обновися иждивением ростовского гражданина коммерции советника Всеволода Ивановича Королева на его доброхотную жертву”.

Когда-то в этом храме стояла икона с изображением святого благоверного князя Всеволода — Гавриила Псковского, небесного покровителя Всеволода Ивановича, созданная в благодарную о нем память известным художником — иконописцем В. В. Лопаковым. Ежегодно, до самой кончины благотворителя, последовавшей в Томске 29 декабря 1903 г., здесь служились молебны в день его именин. Имена братьев Королевых были внесены “на вечное поминание” в синодик кремлевских церквей Ростова… Не забудьте заглянуть и в расположенную рядом с храмом Спаса на Сенях Белую палату. Здесь, как и в прежние времена, висят два старинных портрета. На них запечатлены оба брата — несколько парадно, во фраках, с орденами. Серьезные, достойные лица. Эти люди помнили о родном городе и много сделали для него. И Ростов о них не забыл.

Е. Ким.

На фото: 1. Художник Винокуров. Портрет В. И. Королева. 1883 г.

2. Художник Винокуров. Портрет Е. И. Королева. 1883 г.

 

В ответном письме Кекин сообщил Манштейну о намеченном переводе больных в дом купца Конькова на Никольскую улицу и попросил городничего принять необходимые меры предосторожности путем воспрещения прохода народа возле каланчи, а также внутри пожарного двора.

В сложившихся условиях дума написала 29 июня 1851 г. указ смотрителю больницы Петрову и врачу Самарину осмотреть дом почетного купца Петра Хлебникова, находящегося в приходе церкви Рождества Богородицы на Горицах, где отметила, что если Самарин «найдет его удобным для помещения городской больницы, то распорядился б … о переводе оной в него». Осмотрев предложенный думой дом, Самарин 30 июня 1851 г. сообщил ей (письмо № 49) о том, что нашел дом «совершенно удобным для помещения в оном здании городской больницы, сего числа перевел оную … в помянутый дом купца Хлебникова».

14 июля 1851 г. Ростовская городская дума рапортом № 367 уведомила губернатора в том, что несмотря на его разрешение перевести больницу в дом Конькова, она переведена 30 июня 1851 г в дом Петра Хлебникова. Свои действия она обосновывала заключением врача Самарина, признавшего дом Конькова непригодным для размещения там больницы и решением Хлебникова «отдать в наем для помещения городской больницы означенный свой дом со службами при нем, с получением от думы той суммы, какую получал из квартирной комиссии на помещение в нем военного лазарета, то есть по шестидесяти пяти рублей серебром в месяц» без ограничения во времени нахождения больницы в этом доме. На основании этого дума просила разрешения у губернатора на занятие этого дома под больницу с оплатой 65 руб. в месяц.

По-видимому, указанная в рапорте думы сумма не устроила губернатора, и он предписанием за № 2280 от 30 июня 1851 г. указал предоставить в распоряжение губернского архитектора Мыльникова необходимые сведения для составления сметы на ремонт здания, занимаемого пожарной командой и городской больницей. Он отметил также, что больница в Ростове «будет помещаться в особо имеющемся устроиться здании». Предписание губернатора было рассмотрено на журнальном заседании 9 ноября 1851 г., в ходе которого дума отметила, что часть помещений 2-го этажа Спирцовского дома занимало второе приходское училище г. Ростова, брандмейстер, а комнаты городской больницы находятся пустыми. Наряду с этим, в здании находятся казармы пожарных служителей и переведенное в него полицейское управление.

Дума решила разместить городскую больницу в общественном 2-этажном каменном доме, который был занят городской полицией, квартирной комиссией и квартирой городничего, а второе приходское училище перевести из Спирцевского дома в здание, предназначавшееся ранее под городскую больницу. В Спирцовском доме, после ремонта помещений и постройки новой каланчи, должны были остаться квартиры городничего, полицейское управление, квартирная комиссия, пожарная служба.

 О принятом решении дума рапортом № 2230 от 30 июня 1851 г. поставила в известность Ярославскую губернскую строительную и дорожную комиссию, которая, в ответ на это, командировала в Ростов помощника губернского архитектора Блеклова для составления сметы всех необходимых строительных работ. В помощь архитектору, по его просьбе, были выделены 2 рассыльных думы Степан Зайков и Гавриил Васильин. По результатам осмотра зданий Блекловым, губернская комиссия направила 18 июля 1851 г. в думу письмо № 2693, в котором сообщала, что отведенный думой дом для городской больницы находится «в прочном состоянии, кроме надворных построек», но, т.к. здание находится на берегу озера, в летнее время от стоячей воды и большого количества «насекомых, издыхающих … бывает дурной запах».

Кроме этого, по мнению комиссии, близость дома к мясным лавкам и сальному заводу противоречит Уставу о лечебных учреждениях от 1 января 1851 г., по которому здание больницы должно располагаться не в низине, а на возвышенном месте и вдали от больших прудов. Предложения комиссии были рассмотрены 16 октября 1852 г. на заседании думы, где она вновь подтвердила свое прежнее решение о размещении больницы в доме городового, городской полиции и квартирной комиссии возле озера. Однако, губернская дорожная и строительная комиссия так и не приняла к рассмотрению решение Ростовской думы.

Учитывая это, дума на своем заседании 16 февраля 1854 г., решила просить губернскую комиссию уведомить ее «какой потребуется капитал на перестройку с фундамента Спирцовского дома для помещения в нем всего полицейского управления, а также для устройства вновь городской больницы». В ответ на обращение думы, губернское правление письмом за № 1230 от 27 февраля 1854 г. сообщило, что стоимость строительных работ будет составлять не менее 50000 руб. серебром. Учитывая эти обстоятельства, комиссия запросила 13 декабря 1854 г. согласия городского общества Ростова «на постройку нового здания для больницы и имеются ли … достаточные средства на составление проекта». 15 декабря 1854 г. дума рассмотрела журнальным заседанием предложение комиссии и приказала: «Настоящее предписание… комиссии объявить городскому обществу в первобудущее собрание оного, требуя отзыва через заручный приговор».

На проходившем 28 апреля 1854 г. собрании городского общества и вынесенном приговоре (подписали 67 человек, в т.ч. купцы Иван Кекин, Всеволод Мальгин, Иван Говядинов, Иван Хранилов и др., мещане Алексей Пономарев, Дмитрий Мельников, Федор Бабурин, Николай Филатов и др.) было решено согласиться с предложением думы о выборе здания для размещения в нем больницы.

Приговор этого собрания был подтвержден и 14 декабря 1856 г., когда городское общество высказалось за размещение больницы возле озера, потому что Устав предусматривал размещение больниц на возвышенных местах только для вновь стоящихся зданий, а не для приспособляемых. В связи с этим губернская комиссия, по-видимому, отказалась от переоборудования этого дома под больницу и отдала подряд на перестройку Спирцовского каменного дома купцу Шуперкину за 12990 руб.

С 1851 г. смотрителем Ростовской городской больницы был Николай Демьянович Покровский (уволен в июле 1861 г.), а городским врачом Константин Иванович Метелицин (с 1857 г.). Согласно исследованиям А. А. Титова, 12 января 1866 г. городская больница, размещавшаяся в доме, арендованном городом у титулярной советницы Софии Николаевны Шультен, была принята в ведение Ростовского уездного земства.

К. Степанов. Опубликовано: «Ростовский вестник», 8 августа 2006.

Медицинская служба больницы содержалась на средства города, из которых врач получал 257 руб. в год и 85 квартирных, смотритель 175 руб., письмоводитель 150 руб., 2 писаря по 70 руб., старший фельдшер 100, а младший 70 руб., надзиратель 72, 3 сторожа по 60 руб., кухарка 34 руб., прачка 28 руб. и служащие больницы («женского пола») 28 руб.

Помимо денег, некоторые служащие больницы получали и вещи. Так, сроком на год 2 фельдшера получали на сюртук 1-бортный, брюки и жилет темно-зеленого сукна 11 арш. (1 руб. 30 коп. 1 арш.), коленкор на подкладку 6 арш. (15 коп. арш.), холст на подкладку 24 арш. (5 коп. арш.), галун на воротник 1 арш. 12 верш. (64 коп. арш.), пошив с кантом и форменными пуговицами 8 руб. 50 коп. (2 комплекта), брюки летние из флимского полотна 4 арш. (30 коп. арш.), холст на подкладку 4 арш. (5 коп. арш.), пошив 2 брюк 80 коп., фартуки (по 4 холста 4 арш. каждый) 32 арш. (8 коп. арш.). На 3 года шинель темно-серого сукна 8,5 арш. (1 руб. 30 коп), холст на подкладку 10 арш. (5 коп. арш.), пошив с кантами и пуговицами 3 руб., по суконной фуражке с кантом 1 руб. за каждую.

Примечательно, что в медицинской службе города состояла (сверх штата) повивальная бабка Татьяна Иванова, прослужившая в должности акушерки 32 года (на январь 1862 г.) и получавшая «жалование» из городских средств 13 руб. в год и 28 руб. «квартирных».

Лечение было платным и стоило, по тем временам, не малых денег. Об этом можно судить на основании письма ростовского городничего Манштейна, который 19 мая 1851 г. известил думу (письмо № 2594) о сообщении игуменьи Ростовского Рождественского девичьего монастыря м. Павлы на передачу больнице 5 руб. серебром за лечение в больнице крестьянской девки Анны Васильевой (была в больнице с 15 по 25 марта 1851 г. по отношению городничего за № 438), которая находилась в монастыре на церковной епитимии. Согласно журналу, в 1850 г. за помощью в больницу обратились 155 больных, которым было выписано 182 рецепта на лекарства (некоторым по нескольку раз).

Письмом за № 339 от 6 июня 1851 г. ростовский городничий уведомил городскую думу о результатах осмотра общественного дома, в котором помещался пожарный двор, городская больница и приходское училище. Он нашел здание довольно «ветхим», а надстроенная над домом каланча, по его сведениям, во время ветра имела «отклонения на стороны…что… угрожает падением». 9 июня 1851 г. дума обратилась в Ярославскую губернскую строительную и дорожную комиссию с просьбой освидетельствования этого здания и составления сметы на его ремонт. В ответ на просьбу городской думы в Ростов выехал губернский архитектор Мыльников и после осмотра подготовил свидетельство за № 32 от 18 июня 1851 г., в котором подробно указал все необходимые для ремонта работы в доме. На основании заключения архитектора и указания городничего дума распорядилась перевести «городскую больницу, хота на временно, в общественный дом, занимаемый прежде холерною больницею с некоторою починкою». Рапортом от 20 июня 1851 г. за № 312 она уведомила об этом ярославского гражданского губернатора Алексея Петровича Бутурлина, а письмом за № 1065 в тот же день и ростовского городового врача Самаркина.

Указом от 22 июня 1851 г. дума обязала смотрителя и эконома больницы Владимира Петрова перевести больницу в здание бывшей холерной больницы. 23 июня 1851 г. старший ростовский уездный врач Дезидериев уведомил управу о произведенном им осмотре здания бывшей холерной больницы и сообщил, что оно не удобно для размещения в нем больницы. По его сведениям, здание имело 2 небольшие комнаты, которые имели протоки, через потолок, дождевой воды. В доме отсутствовало помещение, куда бы можно было поместить больных женщин и положить больничное белье. При доме отсутствовала баня, сарай и прачечная. На основании заключения Дезидериева по осмотру здания, управа написала рапорт № 320 от 23 июня 1851 г. вице-губернатору Зиновию Алексеевичу Богданову и сообщила о своем решении нанять помещение для городской больницы у частного лица. В этот же день она уведомила об этом и врача Дезидериева. Узнав о решении городской думы взять в наем помещение для больницы, ростовский купец 3-й гильдии Степан Михайлович Коньков написал 28 июня 1851 г. объявление, в котором предложил управе 2-й этаж принадлежащего ему деревянного дома на Никольской улице с сараем, баней, амбаром, погребом и флигелем за 190 руб. в год. 29 июня 1851 г. дума рапортом сообщила Богданову о своем обращении 20 июня 1851 г. в губернскую комиссию о приведении «в безопасное устройство находящейся … в городе каланчи… или к сломке оной», ответа на которое она так и не получила. Одновременно она сообщила губернатору, что за отсутствием в городе свободных общественных домов, было решено арендовать дом для больницы у частных лиц, ссылаясь при этом на требования городничего к сломке каланчи и выводе больницы в другое безопасное место. В сложившихся условиях, дума приняла предложение Конькова на аренду его дома за 190 руб. годовых и указала городовому врачу Самаркину и смотрителю и эконому больницы Владимиру Петрову (купеческий староста) «о переводе ныне же оной в указанный дом купца Конькова». Дума отметила также в рапорте, что все ее указания сделаны без разрешения губернатора, но обосновывала свои действия разрушением каланчи, которая «села к низу и от этой осадки два переклада сверху лопнули, отчего она грозит опасностью падением». Отношением № 4370 от 29 июня 1851 г. губернатор разрешил Ростовской думе перевести больницу в дом Конькова «за выпрошенную им цену 190 рублей серебром в год».

28 июня 1851 г. Самарин написал в думу письмо № 45, в котором сообщил об осмотре дома бывшей холерной больницы врачом Дезидериевым, а также и самоличном осмотре этого дома вместе с начальником инвалидной команды майором Долговым. По результату осмотра дома Самарин сообщал: «…Не принимая также на свою ответственность опасности от ветхости дома занимаемого больными … без разрешения своего начальства, по требованию городской думы, в такой дом перевести больных не могу». Кроме этого дома, он осмотрел также и дом купца Конькова, о чем сообщил думе письмом № 47 от 29 июня 1851 г. где отметил, что 2-й этаж деревянного дома имеет 6 небольших комнат, а на 1-м проживают жильцы, отметив, что «в больничном доме не позволяется никому иметь жительство, кроме должностных лиц». Впрочем, по его мнению, даже если выселить всех жильцов с 1-го этажа, то и тогда помещений не будет достаточно для размещения в них 20 человек больных. В связи с чем он просил управу повременить с перемещением больницы в этот дом, а больных перевести на другую половину Спирцовского дома, ближе к комнатам 2-го приходского училища, чтобы обеспечить им безопасность на случай падения каланчи. 28 июня 1851 г. ростовский городничий Манштейн указал городскому голове Ивану Федоровичу Кекину (письмо № 391) на то, что каменный корпус с каланчей (по свидетельству архитектора Мыльникова) находится в аварийном состоянии, от чего находящиеся в нем люди могут пострадать. На основании этого он просили Кекина сломать каланчу, а также перевести «из корпуса больных в другое удобное и безопасное помещение».

К. Степанов. Опубликовано: «Ростовский вестник», 1 августа 2006.

Помимо врача (в 1827 г. штаб-лекарем был Никольский), в больнице служили коллежский регистратор Дмитрий Смирнов, сторож Никита Люткин (мещанин), прачка и кухарка Авдотья Харламова (канцелярская вдова). На отопление помещения больницы 5-ю печами в 1825 г. было куплено 35 саж. дров по 6 руб. 50 коп. за саж., а всего затраты на отопление составили 227 руб. 50 коп.

На рубеже 1820—1830 гг. в Ярославской губернии имели место страшные эпидемии оспы и холеры. 2 апреля 1829 г. Ярославский губернский оспенный комитет направил ростовскому городскому голове Титову предписание за № 3542, в котором предлагал избрать кандидатов из жителей города для обучения их приемам оспопрививания. Наряду с этим комитет выслал распоряжение губернского оспенного комитета от 9 февраля 1829 г. со списком, где указывалось общее количество оспопрививателей в населенных пунктах из расчета 1 на 1000 жителей. В рапорте губернатору (июнь 1829 г.) Титов сообщил, что в Ростове имеется оспопрививатель Василий Григорьевич Юров (мещанин), получающий жалование «из городских доходов 100 руб. в год». Узнав о том, что городу нужен еще один оспопрививатель, Юров написал 5 июля 1829 г. письмо в городскую думу, в котором предложил не назначать второго оспопрививателя, а оставить его одного, но при этом увеличить жалование до 200 руб. в год. Свое решение он мотивировал тем, что проводил оспопрививания с 1815 г. исправно и без замечаний и в дальнейшем может выполнять эту работу один. Несмотря на то, что городская дума и Ростовский оспенный комитет согласились с предложением Юрова, губернатор просьбу думы отклонил. 22 сентября 1830 г. в думу было направлено письмо Ростовского комитета для принятия мер предосторожности против холеры, имевшей место в Ярославле и Рыбинске. Помимо этого комитет сообщал, что на основании предписания губернатора, 5 сентября 1830 г. при Ростовской дворянской опеке открыт комитет, который будет ведать различными вопросами, связанными с грозной эпидемией. Одним из противоэпидемических мероприятий в городе стало открытие небольшой холерной больницы, снабженной необходимым оборудованием стараниями купцов Николая Хомякова и Якова Старчикова на сумму в 305 руб. Понесенные ими денежные затраты впоследствии были возвращены им из городских средств. 20 декабря 1830 г. при Ростовской городской думе была учреждена комиссия, следившая в городе за очищением от холеры различных товаров и вещей.

К 11 апреля 1834 г. городская больница имела 16 кроватей, а к 1 мая этого года в ней находились на лечении 2 мужчин и 3 женщины, содержащиеся за счет средств из городских доходов. Для пополнения больницы предметами обихода, гласный думы Петр Иванов передал 3 сентября 1834 г. надзирателю больницы унтер-офицеру Ивану Родионову 14 тюфяков тикоевых, 16 одеял летних из белого конифасу, 16 простыней из фланского полотна, 16 халатов фризовых, 24 халата и 7 одеял из темно-зеленого сукна, 30 ложек оловянных «хлебальных». Лекарственные препараты больница покупала в Ростовской вольной аптеке у провизора Шрейбера (в 1850 г. вольной аптекой заведовал провизор Штумф), где в феврале было куплено лекарств на 195 руб., в мае на 191 руб., а декабре на 218 руб.

В 1837 г. дума выделила на содержание больницы 6978 руб., в т.ч. на жалование прислуге 537 руб., на обувь, одежду, постели, продукты питания и стирку белья 2803 руб., посуду и вещи по хозяйству 92 руб., отопление и освежение 226 руб., погребение умерших в больнице 488 руб., приобретение медикаментов 1868 руб., припасы для приготовления лекарств 822 руб., канцелярские расходы 55 руб., чистку ретирад и других нечистот 68 руб. и на починку здания 19 руб., а в 1848 г. на содержание больницы было выделено 1513 руб., в т.ч. на жалование прислуге 238 руб., продукты питания больным 404 руб., одежду, обувь, постели и стирку белья 151 руб., посуду и вещи по хозяйству 92 руб., отопление 214 руб., погребение умерших 59 руб., приобретение медикаментов и припасов для приготовления лекарств 240 руб., освещение и окуривание комнат 46 руб., посуды и вещей по хозяйству 60 руб., покупку бумаги, чернил и переплет медицинских книг 9 руб. Примечательно, что городская дума вела в больнице строгий учет всех вещей и продуктов питания, а отчеты о работе больницы ежегодно (1 марта наступившего года) представлялись в Ярославский приказ общественного призрения (ст. 56 свода Уставов об общественном призрении Т. XI. Изд. 1842 г.).

Выполняя предписание губернатора, ростовский городничий 5 апреля 1848 г. предложил думе закрыть холерную больницу, а дом, где до этого был острог, «принять в свое ведомство, как равно и принадлежности в оном как-то столы и разное белье». В этот же день дума направила в дом бывшего тюремного острога гласного думы Якова Привалова для принятия им по описи всего находящегося там имущества. К 14 октября 1848 г. при этом доме крестьянин Суздальского уезда (вотчины Бачичхаровой) сельца Лупцова Сергей Васильев (с плотниками) построил временную баню и ретирадное место за 39 руб.

Примечательно, что продукты питания для больных закупались думой в Ростове, а сведения о них предоставлялись в Ярославский приказ. Из них видно, что в 1844 г. молоко и капуста (кружка) стоили 10 и 3 коп., ведро капусты 30 коп., четверть картофеля, лука репчатого, гороха – 1 руб. 60 коп., 2 руб. 10 коп., 7 руб. 38 коп., стопа голландской и сырой бумаги стоила 5 руб. 16 коп., 4 руб. 30 коп., штоф рейнского уксуса 25 коп., а ведро красного 50 коп., беловые книги в «одну десять», «две десять» и «три десять» 30 коп., 55 коп. и 70 коп., сотня кочней капусты 5 руб., десяток пиявок 3 руб., а веников и яиц по 10 коп., аршин клеенки 50 коп., холста толстого 8 коп. и тонкого 6 коп., сукна для чулок 80 коп., «выбойки бухарской» 10 коп., ситец 20 коп., пара кожаных «босовиков» и шерстяных чулок 1 руб. 80 коп. и 25 коп., шерстяной кушак 30 коп., порожний соляной куль 15 коп., ковш «белого железа» 20 коп., подсвечники железный 10 коп. и медный 30 коп., деревянная лопата 5 коп., ножницы 40 коп., ухват 15 коп., роговая гребенка 5 коп., гроб 80 коп., глиняная кружка 6 коп., умывальник 70 коп., шайка 1 руб. 20 коп., ушат 75 коп., сито 30 коп., счеты 60 коп. (серебром).

По описи движимого имущества больницы за 1850 г. в ней было 3 иконы: Знамение Пресвятой Богородицы, Казанская Богородица и образ Св. Николая Чудотворца, 20 железных и 14 деревянных кроватей, 25 столов, 40 плевательниц, 69 мужских и 18 женских рубах, для сумасшедших 2 рубахи и 2 подштанники, 20 холщевых матрацев, набитых конским волосом (имели 20 тиковых чехлов) и 17 матрацев, набитых соломой и «мочалой», 39 подголовников, набитых конским волосом и 14 «мочалой», 112 простыней и пододеяльников, 131 верхних холщевых, 99 тиковых и 17 нижних холщевых наволочек, 23 пары кожаных башмаков, 69 туфлей, 83 холщевые и 49 суконных чулок, по 40 холщевых и «мухояровых» наконечников к кроватям, 2 «клюки», по 3 сита и решета, 2 корыта (для порций и капусты), 4 железных и 6 деревянных ведер, 3 ступки с пестиками (чугунная, медная и мраморная), 3 чаши для посуды, 7 кадок для воды, 2 чугунных котла, 4 корыта для стирки белья, 3 ушата, 1 железная ванна, 18 деревянных досок на окна, 5 деревянных шкафов, буфет и 5 «вислых» замков. Отапливалась больница в 1851 г. при помощи 13 печей (9 голландских в больничных палатах, 1русская с плитой для приготовления медикаментов, 2 русские с очагами на кухне и прачечной и 1 в бане), для которых нужно было 106 саж. дров, в т.ч. 80 осиновых (2 руб. 30 коп. за саж.) и 26 саж. березовых (3 руб. 15 коп.) на 216 руб. 90 коп. Для ее освещения (в течение 8 месяцев) было необходимо 2 пуда сальных свечей, стоивших 7 руб. 47 коп.

К. Степанов. Опубликовано: «Ростовский вестник», 25 июля 2006.

В 1818 г. состояние больничного дела в Ростове несколько раз проверял инспектор Ярославской врачебной управы Клейгельс, о чем доложил губернскому правлению (рапорт № 58 от 8 февраля 1816 г.), а потом губернатору Гавриилу Герасимовичу Политковскому (№ 128 от 27 июня 1818 г.). Из рапорта на имя губернатора следовало, что приспособленный под больницу деревянный флигель очень маленький и оставлен «для помещения в нем больных арестантов».

В ответ на распоряжение губернатора о перемещении больницы в другое здание, Ростовская дума летом 1818 г. отвела под больницу «покои» 3-го этажа каменного дома внутри 10-го ряда, но, по мнению инспектора, «и сии покои ни с какой стороны не удобны для больницы». В связи с этим Клейгельс просилсодействия губернатора, который предложением от 6 июля 1818 г. указал городской думе «при посредстве ростовского штаб-лекаря отвести другой дом, который бы совершенно к тому был способен и находилось бы при нем все для больных необходимо нужное, как-то: особой двор, баня и прочее». Городская дума не спешила с поиском подходящего помещения для больницы и в субботу 13 июля 1818 г. в составе гласных Никифора Белокурова, Ивана Щапова и Кузьмы Голицина своим приказом отметила, что покои для размещения больных будут предоставлены только тогда, «когда невозможно будет оных поместить в деревянном флигеле при каменном доме, занимавшемся прежде городскою больницею, а ныне обращенном … в тюремный острог». В связи с этим Клейгельс написал губернатору 14 августа 1818 г. новый рапорт за № 188, в котором сообщил, что не мог согласовать с Ростовской думой «улучшение заведений для страждущих и приведение их, по крайней мере в том состоянии, как они по предписаниям прежде были». Указания Клейгельса и ростовского полицмейстера поддержало Ярославское губернское правление, которое указом «строжайше» предписывало городской думе построить «больницу по пространству удобную для помещения десяти кроватей».

2 ноября 1822 г. заведующий больницей штаб-лекарь Вебер написал требование в городскую думу о выделении с 10 октября по 1 ноября 1822 г. для больных Ростовской полицейской команды и «ищущей вольности девки» порционных денег (50 коп. за порцию), а всего 30 руб. за 60 порций. Рассмотрев 2 ноября 1822 г. заявление Вебера, дума решила выделить просимые деньги из городских доходов по записи в расход лекарскому ученику Смирнову. По ведомости за декабрь 1822 г. на лечении в городской больнице находились служители полицейской команды: Гаврило Федоров (с 1 декабря 1822 г. по 1 января 1823 г.), Иван Лапшин (с 3 декабря 1822 г. по 1 января 1823 г.), Тимофей Студнев (с 21 декабря 1822 г. по 1 января 1823 г.), Иван Лозинов и Яким Ангаров (оба с 26 декабря 1822 г. по 1 января 1823 г.). Для содержания одного больного в больнице (на 11 февраля 1823 г.) было необходимо в сутки 2 фунта хлеба, 1 ф. говядины, 0,25 ф. овсяной и 1,25 ф. гречневой крупы, 1 кружка кваса, 1/8 ф. масла «скоромного» и 1/8 ф. соли. Примечательно, что в то время в больнице имелось меню, содержащее несколько «родов порций». Так, 1-й род состоял из хороших щей с полуфунтом говядины с 2-мя ф. ржаного хлеба, каши из гречневой крупы 1 ф. с 1/8 ф. коровьего масла и 2 кружек кваса. 2-й род – бульон из овсяных круп с полуфунтом говядины и 1,5 ф. белого хлеба, каша «размазня» из гречневой крупы 0,5 ф. и 2 кружки кваса. 3-й род – суп из 1 ф. телятины или курицы с манными или перловыми крупами с 1 ф. белого хлеба (все 3 стола из расчета на 1 человека). Согласно расписке Вебера, (с 1 июня по 1 июля 1823 г.) от Ростовского городской думы (через Михаила Мальгина) в больницу было получено: 1 июня-ржаного хлеба 10 ф., белого 8 ф., говядины 4 ф., крупы гречневой 7 ф., овсяной 3 ф., коровьего масла 1 ф., ржаной муки 5 ф. и 5 ф. солода; 6 июня-ржаного и белого хлеба по 10 ф., говядины 3 ф., гречневой крупы 8 ф., постного и коровьего масла по 1 ф., снетков 1 ф. 11 июня-ржаного 10, а белого хлеба 7 ф., говядины 3 ф., гречневой 7, а овсяной 3 ф., коровьего масла 1 ф., 14 июня-говядины 4 ф., соли и солода по 5 ф. 16 июня — ржаного 10, а белого 7 ф., говядины 1 ф., крупы гречневой 10 ф., коровьего масла 0,5 ф. 19 июня — ржаного 10, а белого 8 ф., снетков 1 ф., постного масла 1 ф. 21 июня ржаного хлеба 20 ф., крупы гречневой 10 ф. 26 июня — ржаного хлеба 20 ф., масла постного 1 ф, снетков 1 ф, гречневой крупы 7 ф., соли, солода и ржаной муки по 5 ф. 27 июня — постного масла 1 ф., крупы овсяной 3 ф. 30 июняговядины 1 ф. Для 11 больных, находящихся на излечении с января по март 1825 г., было затрачено на покупку порций 53 руб. 0,5 коп., медикаментов 127 руб., 97,5 коп., погребение умерших в больнице 9 руб., 52 коп., за набивку погреба льдом 7 руб., 20 коп. и на приобретение разной посуды 15 руб. 64 коп., а всего 213 руб. 34 коп.

За тем, как содержались тогда больные, следил штаб-лекарь Вебер в присутствии гласного думы купца М. Мальгина. Так, во время проверки ими больницы 2 мая 1823 г., они сделали запись о нахождении в ней 4 больных, в т.ч. полицейского служащего Гавриила Федорова, пожарных служащих Ефима Тимофеева, Александра Ершова и крестьянина помещицы Авериевой Андрея Нестерова, которые были «на лицо [в] ординарной».

Лекарственные препараты для больных Городской больницы закупались в Ростовской вольной аптеке. В частности в 1823 г. аптекарь Иван Шнедер продал в больницу капли коричневые (стоили 1 руб. 20 коп.), протока для раны (2 руб. 30 коп.), капли гафтановые (0,90 коп.), капли кислые галлеровые (0,60 коп.), спирт нашатырный (0,50 коп.), рвотные порошки (1 руб. 40 коп.), слабительные порошки (0,90 коп.), капли сонные (0,60 коп.), а всего в мае 1823 г. больнице было отпущено лекарств на 14 руб. 40 коп. Наряду с этими препаратами для больницы выписывалась грудная трава, летучая и алтейная мази, сублимат, магнезия. 15 августа 1823 г. Вебер написал требование в думу на выдачу больнице бутыли простого вина, 2-х бутылей хорошего уксуса, 20 аршин холста для бинтов и компрессов, 20 арш. тесемок «в палец ширины», «ветошек» полпуда, мыла 5 ф., масла льняного 2 ф., мела 1 ф. и 1000 булавок.

Содержание больных было платным, и в приходо-расходной книге больницы записывались все поступившие денежные средства и выданные на покупку различных материалов. Так, 2 октября 1824 г. в ней было записано: «Принять ведомства Московской кремлевской экспедиции от мастерового Петра Сафонова за находящегося в здешнем городовом лазарете больного московского мещанина Якова Иванова… за двухмесячное содержание платы ходячею монетою сорок рублей». В больнице большей частью лечились служащие местной полицейской команды, которым деньги на оплату лечения выделяло ведомство, где они служили. Из ведомости больницы за май 1825 г. в ней лечились служащие команды Наум Изосимов (поступил 8 июня 1824 г.), Степан Наумов (18 марта 1825 г.), Семен Юрыгин (2 сентября 1824 г.). Позднее к ним прибавились Тит Москвин (10 мая 1825 г.), Яков Лобанов (12 мая 1825 г.), Григорий Климов (12 мая 1825 г.). Всего за 1825 г. в больнице находился на лечении 41 человек, в т.ч. служащих полицейской команды 16, мещан г. Ростова 3, крестьян Ростовского уезда 4, служащих Ростовской инвалидной команды 1, крестьян Костромской губ. 1, Романово-Борисоглебского уезда Ярославской губ. 1, отставных солдат 2, «солдаток» 2, дворовых людей 3, «прусского ведомства» 1 человек.

К. Степанов. Продолжение следует. Опубликовано: «Ростовский вестник», 11 июля 2006.

О времени постройки больницы в Ростове можно судить на основании билета, выданного петербургскому купцу Алексею Михайловичу Базарову из городового магистрата о том, что «деревянном доме его, состоящем в… Благовещенском приходе… отведена к помещению больных мужеска и женска пола десяти человек от сего числа на год больница декабря 10 дня 1797 г.».

27 января 1804 г. в Ростовскую городскую шестигласную думу было направлено письмо Ростовской городской полиции, в котором сообщалось об уведомлении ярославского гражданского губернатора Михаила Николаевича Голицина за N 159 от 11 января 1804 г. о том, что «больница в городе Ростове помещается в тесном деревянном купеческом доме, где при том живет и сам хозяин… и, что пища для больных приготовляется в печках тех же покоев, где они живут». Это противоречило порядку о деятельности больниц и приготовлении пищи для больных. В связи с чем полиция предложила думе, чтобы «в самоскорейшем времени для больницы… отведен был особенный во всем достаточный дом, в котором для приготовления пищи имелась кухня с очагом и который бы никем более занимаем не был… и… соблюдены были все те правила, какие от врачебной управы на сей предмет предписаны».

В журнале Ростовской городской общей думы 16 ноября 1804 г. было записано о предстоящих (в декабре 1804 г.) в Ярославском губернском правлении торгах, на которые было выставлено на продажу «в здешнем городе Ростове в Леонтьевском приходе, что на Заровье каменном об одном этаже доме с землею умершего ростовского купца Михаила Кононова за вексельные на нем претензии». В этом здании тогда находилась городская больница и дом, по мнению думы, был довольно удобным для использования его под лечебное учреждение. В связи с этим общая дума решила командировать в Ярославской губернское правление одного из гласных и купить дом на торгах за деньги в счет «доходов поступлении быть имеющих в ярмарку 1805 года».

Доношением за N 365 от 18 ноября 1804 г. городская общая дума уведомила губернатора Голицына о своем постановлении от 16 ноября 18094 г. и просила у него разрешения на покупку с торгов дома согласно существовавшему городовому положению (ст. 36, 154, 170, 177). Предложением за N 3522 от 22 ноября 1804 г. губернатор разрешил думе «купить на счет городских доходов для всегдашнего помещения больницы имеющий продаваться с публичного аукционного торга… и еже куплен будет, то в представляемых … отчетах показать платежную сумму обстоятельно». 13 декабря 1804 г. гласные городской общей думы Матфей Кайдалов, Леонтий Серебреников, Иван и Гавриил Малышевы, Степан Ананьин и Григорий Бекренев записали в журнале думы, что гласный городской думы Иван Одинцов направлен в губернское правление на торги, где «по последней, даваемой им Одинцовым за показанный дом с землею цене остался за здешним обществом городским… за тысячу восемьсот двадцать пять рублей». Об этом дума уведомила губернатора и Ростовский городовой магистрат. На отправленный в губернское правление приговор местного магистрата из губернского правления 10 января 1805 г. поступил указ, в котором отмечалось о покупке дома под больницу за 1825 руб. (оценен на торгах за 1585 руб.), а также указывалось «об отсылке означенных денег … в городовой магистрат». 6 марта 1805 г. в журнале Ростовского городской шестигласной думы было записано сообщение общей думы от 11 января 1805 г. о необходимости отправления в местный магистрат денег за дом Кононова в сумме 1825 руб. Учитывая это обстоятельство, а также не желание кредиторов отсрочить выплату денег за дом, дума приказала: «…За … купленной для здешнего общества каменный дом с землею, деньги … для удовлетворения кредиторов отослать в Ростовский городовой магистрат при сообщении из городских доходов с гласным Григорием Ярофеевым». О высылке денег в Ростовский магистрат городская шестигласная дума уведомила 7 марта 1805 г. губернское правление рапортом, который подписали городской голова Федор Мясников и гласные Федор Тимонов, Яков Щапов и Григорий Ярофеев.

Однако купленный на торгах дом Кононова оказался в «ветхом» состоянии и требовал ремонта. 5 мая 1806 г. городская шестигласная дума, на основании осмотра здания, сделала запись в журнале о намеченных в доме ремонтных работах кровли, пола, оконных рам и решила сделать это «в ныне удобное время … прочною починкою». О принятом решении дума сообщила губернатору, просив у него согласия на проведение ремонтных работ в здании городской больницы. Предложением за N 965 от 18 мая 1806 г. губернатор запросил у городской управы смету на все предполагаемые по ремонту здания работы, чтобы знать сколько «в больничном доме стоить будет … сообразно нынешним ценам». Согласно журнальному заседанию городской шестигласной думы от 25 сентября 1806 г. на нем обсуждался вопрос о ремонтных работах в здании больницы, которое было построено в 1788 г. и с этого времени ремонт там не проводился. Несмотря на все предложения больничного штаб-лекаря Реля, дума решила отказаться от замены оконных рам из-за наступающих холодов. Дума решила также производить работы, закупать материал и нанимать плотников по существовавшим тогда в Ростове ценам и «употребить все возможное хозяйство к соблюдению городских доходов».

Рапортом за N 326 от 25 сентября 1806 г. дума направила Голицину смету на ремонт здания городской больницы в сумме 345 руб. 20 коп. Наряду с этим она попросила губернатора разрешить начать работы осенью 1806 г., чтобы не допустить протекания дождевых вод внутрь здания. По составленной смете на починку тесовой кровли дома нужно было 400 тесниц сосновых длиной 2-х и более саженей, а шириной от 7 до 8 вершков, стоивших по 17 руб. 80 коп за 100 шт. на сумму 71 руб. 20 коп. На починку полов-40 тесниц длиной 2-х и более саж., шириной от 7 до 8 верш. по 17 руб. за десяток на 68 руб. Для подкладки под тес крыши драни-400 шт. длиной 3 саж. по 5 руб. за 100 шт. на 20 руб. На перекладку под пол-30 бревен сосновых длиной 3 саж. В отрубе 5 и 4 верш. по 23 руб. за 10 шт. на 69 руб. Для крыши гвозди «к тесы»-2000 шт. по 6 руб. за 1000 шт. на 12 руб. В 10 оконцев сделать 10 деревянных рам по 1 руб. 50 коп. за раму на 15 руб. За 10 «оконниц» стекольчатых по 1 руб. 50 коп. за штуку на 15 руб. Плотницкие работы стоили 75 руб. Получив смету и приложение к ней по стоимости плотницких работ, губернатор предложением за N 1902 от 2 октября 1806 г. разрешил ремонтные работы при условии, чтобы «такая починка произведена была самым прочным образом».

23 августа 1815 г. на журнальном заседании городской думы был доложен указ Ярославского губернского правления от 5 августа 1815 г., предписывающий: «Привесть в надлежащее действие предположение… полицмейстера и городского головы в … перемещения арестантов, по ветхости тюремного острога в дом, предназначенный под городскую больницу». Таким образом, занимаемый городской больницей каменный дом был передан под тюремный острог, а для городской больницы дума предоставила небольшой деревянный флигель на два покоя, из которых в одном проживал лекарский ученик и находилась больничная кухня.

К. Степанов. Опубликовано: «Ростовский вестник»,  4 июля 2006.

Приговорами Васильковского (22 августа 1910 г.), а также Юрьевского и Сверчковского (5 сентября 1910 г.) сельских обществ крестьяне этих селений просили уездную земскую управу «открыть постоянный фельдшерский пункт» в с. Василькове или Юрьевском. Свою просьбу они обосновывали закрытием временного выездного врачебного пункта в с. Юрьевском, а ближайшие к их селам пункты в Капцево и Угодичах находились на значительном удалении и всегда были переполнены местными больными.

Просьбы крестьян рассматривались уездным земством (очередное собрание 1910 г.) и на врачебных совещаниях (11 октября 1912 г. и 10 мая 1913 г.) при земской управе, на которых было принято решение отложить рассмотрение этого вопроса (до открытия Савинского пункта, закрытого в 1910 г.). В ходе обсуждения проблемы на врачебном совещании 10 мая 1913 г. было доложено сообщение врача Щербачевой о большой посещаемости этого пункта крестьянами с. Васильково.

30 октября 1913 г. земское собрание (очередная сессия) заслушало доклад управы об открытии в с. Юрьевском фельдшерского пункта. Из него следовало, что в 1910 г. крестьяне сел Юрьевское и Васильково ходатайствовали перед управой об открытии в одном из селений фельдшерского пункта. В 1912 г. крестьяне этих селений, а также присоединившееся к ним население деревень Выползово и Сверчково вновь возбуждали подобное ходатайство, о чем управа докладывала очередному собранию 1912 г. Так, по приговору крестьян с. Васильково от 6 августа 1912 г., они просили управу открыть в их селении фельдшерский пункт с 1 января 1913 г. и обязывались в течение 5 лет (1913—1916 гг.) ежегодно собирать к 1 ноября по одному рублю с каждого домохозяина и вносить их в земство на его содержание. В приговоре крестьяне предлагали использовать под фельдшерский пункт, до постройки нового дома, пустующее здание бывшего училища. 30 сентября 1912 г. крестьяне с. Юрьевское просили управу приговором на открытии в их населенном пункте фельдшерско-акушерского пункта «как более центральном для данного региона» и обязывались в течение 4 лет вносить на его содержание по одному рублю с каждого домохозяина, а 1 октября 1912 г. их просьбу поддержали жители деревень Выползово и Сверчково. Вопрос об открытии в этих селениях фельдшерского пункта обсуждался 11 октября 1912 г. на врачебном совещании, которое в своем постановлении высказалось за открытие, в порядке исключения, фельдшерско-акушерского пункта в селе Юрьевском, в округе которого проживали около 3000 человек. Совещание просило выделить для этого 1000 руб., из них 480 руб. на жалование фельдшеру, 120 руб. на содержание пункта и 400 руб. на работы, связанные с перевозом дома из с. Васильково. Об этом управа доложила очередному земскому собранию 1912 г., но получила отказ. На основании приговора крестьян деревни Выползово от 4 августа 1913 г. о выделении земельного участка для фельдшерско-акушерского пункта, врачебное совещание, собравшееся 21 августа 1913 г., вновь обсуждало вопрос о фельдшерском пункте в с. Юрьевском и высказалось за его открытие с 1914 г. Управа согласилась с мнением врачебного совещания и предложила очередному земскому собранию 30 октября 1913 г. открыть в этом селении фельдшерско-акушерский пункт (гласный Н. Шультен предлагал 10 мая 1913 г. на врачебной совещании при земской управе открыть его с 1 января 1914 г.), а также внести в смету на 1914 г. сумму в 716 руб. годовых на его содержание. В ходе обсуждения этого предложения со стороны гласных собрания А. А. Титов согласился на его открытие, отметив при этом, что при учете пожертвований со стороны крестьян открытие этого пункта не будет связано с большими расходами. Принимая во внимание это предложение, собрание постановило: «Условно внести в смету на полгода 358 руб. после того, как крестьяне подтвердят свои обязательства относительно пожертвований».

Вниманию собрания 31 октября 1913 г. был представлен также и доклад управы о постройке здания для хирургического отделения при Ростовской земской больнице, сделанный на основании представленных сведений по этому вопросу врачом В. В. Турбиным. Из него следовало, что с каждым годом постоянно увеличивалось количество больных, нуждающихся в хирургической помощи. В частности, в земской больнице если в течение первых 4 месяцев работы (март-июль) 1913 г. было ежедневно занято в среднем 21, 1 кровати, то в августе, после окончания ремонтных работ, число занятых кроватей составило 27,6. Тенденция к увеличению числа больных наблюдалась и в других земских больницах губернии. Так, в Ярославской губернской больнице 10 лет назад было прооперировано 680 человек, а в 1912 г. их количество достигло 1000, в Мышкинской земской больнице если в 1908 г. было 98 операций, то в 1912 г. число проопе